— А не раскроют тебя? Ты все-таки личность известная, узнают — на порог даже не пустят, не то что шампанского будут подливать, — для видимости усомнился я, продолжая усиленно думать. Во что такое переодеть Панкрата? Егора Савельича попросить посодействовать? Нет, тот за модой явно не следит, в щегольстве особом не замечен. Тогда кто? Портной Миллер?

— Это в Москве меня знают, — отмахнулся Панкрат. — Для Заволжска я давно отрезанный ломоть. Только Пелагея меня в лицо и помнит.

Идея вспыхнула в голове как яркий прожектор. Если кто и может помочь привести Панкрата в приличный вид, так это вдова Ведерникова. Иван Трофимович, умерший ее супруг, по рассказам, при жизни был изрядным щеголем. Здесь в Заволжске, купцы делились на две категории — одни имели вид патриархальный и бородатый, другие, которых меньшинство, одевались по столичной моде. Кузнецов был как раз из вторых.

— Есть у меня один вариант, — сказал я. — Будет тебе одежа…

Когда я вышел из дома Панкрата, Федька тут же возник из проулка.

— Долго вы там были, барин, я аж продрог весь! — поежился он.

— Зато не зря сходил, — подмигнул я. — Держи, вот тебе за работу!

Я вложил в его ладонь монету.

— Теперь домой? — спросил повеселевший Федька. Он будто даже и забыл, что за задания полагается денег требовать. Будто в игру интересную играл. Однако я помнил. Федька честно заслужил. И за инициативу, и за сообразительность, и за показанную дорогу там, где сам бы я долго разбирался.

— Нет, — я покачал головой. — Покажи мне дорогу до Ильинки. К дому Ведерниковой.

— Отчего туда? — удивился Федька. — Вечер уже, она поди уже спать ложится.

— Авось не спит еще, — сказал я. Откладывать разговор на завтра не хотелось. А то вчера косой какой-то появился, который рассказывал всем, что Ведерников на крыльцо выходил, завтра какой-нибудь рыжий появится, который его в кабаке видел…

Противник действует, значит и нам пробуксовывать не следует.

На Ильинке стояла тишина. По вечернему времени все лавки были уже закрыты, жизнь в Заволжске в это время продолжалась только вокруг Базарной площади, где имелись кабаки и трактиры, некоторые из которых в иные дни и до утра открытыми были.

В начале Ильинки я отправил Федьку домой. К вечеру похолодало, лужи покрылись коркой. Незачем ему на улице болтаться, схватит еще воспаление легких.

Я поднялся на знакомое крыльцо под козырьком с чугунным литьем. Окна плотно занавешены, но через щели пробивается теплый свет.

Я постучал в дверной молоток в форме львиной головы.

Раздались торопливые шаркающие шаги, и дверь тут же распахнулась. На пороге стояла пожилая горничная в темном платье и переднике. Лицо было такое, словно она ожидала увидеть кого-то другого.

— Ох! — она всплеснула руками. — А я думала, это Ефросинья Львовна вернулися…

— Могу я увидеть Прасковью Андреевну? — вежливо спросил я.

— Дак это… — заволновалась горничная. — Она уж отдыхать верно легла…

— Впусти его, Марфа, — раздался из глубины дома голос вдовы Ведерниковой. — Проходите, Аркадий Ильич. Вы так поздно… Что-то случилось? Что-то с нашим делом?

— У меня к вам серьезный разговор, — сказал я.

— Проходите тогда вот сюда, — вдова направилась вглубь дома. — Извините, что не приглашаю вас в гостиную.

Передняя просторная, с дубовыми панелями на высоту человеческого роста. Рядом с массивным платяным шкафом трюмо с овальным зеркалом. На мраморной столешнице сиротливо лежит пара замшевых перчаток. Мужских. Высшего качества. На вешалке, прикрытый черной шалью, висит сюртук тонкого сукна с шелковым отливом. Зеркала завешены черным муслином.

Вдова поднимается по лестнице в кабинет. Из освещения только керосиновая лампа под матовым абажуром.

— Так что случилось, Аркадий Ильич? — спросила вдова, повернувшись ко мне.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями. Авантюра с переодеванием бывшего шулера мало была похожа на серьезную юридическую работу.

— Прасковья Андреевна, давайте я скажу прямо, что именно мне нужно, — произнес я. — Но сначала задам вам несколько вопросов. Скажите, Кузнецов всегда был склонен к мутным схемам, вроде этой расписки? Вы замечали за ним раньше что-то подобное?

— Нет, ничего подобного, — покачала головой вдова. — Он не был агнцем, мог вспылить, даже кулаки в ход пустить… Но чтобы жульничать, да еще и со своими — не было такого.

— Вы виделись с ним после? — спросил я. — После того, как ваш муж преставился?

Вдова сначала открыла рот, потом прикрыла его ладонью. И покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Я хотела все к нему прийти, чтобы в глаза его бесстыжие посмотреть. Но он как зашел в тот день… вы понимаете… так с тех пор его я и не видела. Через приказчиков все как-то…

— И еще вопрос, — сказал я. — Ваш муж с Кузнецовым не ссорился до того, как заболел? Они были компаньонами, были ли они дружны?

— Да как обычно все было, — пожала плечами вдова. — Не припомню ничего особенного…

— То есть, Кузнецов вел себя как обычно, был приличным человеком, а двенадцатого марта вдруг появляется эта расписка, и сам он никоим образом не появляется, верно?

— Да… Да, — она кивнула. Сначала медленно, потом уверенно. — Вы знаете, вот сейчас, когда вы это сказали, я вдруг поняла, что совершенно не задумывалась об этом. Ведь правда, он же раньше нормальный был человек! Беда мне так глаза застила, что я даже… Даже…

— Кузнецова подсадили за карточным столом, — сказал я. — Он проигрался в карты и оказался должен очень крупную сумму. Вот что произошло.

— О… — лицо вдовы стало задумчивым. — Но как же это…

— В Клубе Приказчиков действует тайный игорный притон, — сказал я. — Вот там-то Кузнецова и обработали. А карточный долг оформили, скорее всего, как заем. А вот теперь я перехожу к настоящему делу, по которому я пришел. Мне нужно проникнуть в это логово, чтобы разузнать схему, по которой они подсаживают таких, как Кузнецов.

— Но… Но разве я могу вам в этом помочь? — удивилась вдова. — В Клубе Приказчиков собираются только мужчины…

— Можете, — сказал я. — Иначе бы я к вам не пришел. Я нашел человека, который знает внутреннюю кухню подобных заведений. Но чтобы он смог войти внутрь, нужно придать ему соответствующий вид. Приличная одежда, понимаете? Не просто приличная, желательно по последней столичной моде. Ваш супруг был…

— Об этом не может быть и речи! — вспыхнула вдова и скрестила руки на груди.

— Я предупреждал, что просьба будет необычной, — продолжил я. — Дело в том, что мы собрали все свидетельства, какие только возможно. Но против нас, к сожалению, ведут нечестную игру. Вы, должно быть, слышали, как возле лавки уже идут разговорчики о том, что Иван Трофимович выходил на крыльцо?

Вдова молчала, поджав губы. На меня она не смотрела, взгляд ее был направлен в сторону занавешенной черным муслином рамы.

— На суде, — продолжил я. — Сторона Кузнецова будет упирать в то, что у Ведерникова были моменты просветления ума. И подписал он эту расписку как раз в один из таковых. Стало быть, применить к этому делу статью 1017 мы не сможем. Александр Сергеевич, конечно, постарается убедить присяжных… — я сделал паузу.

— Но, Аркадий Ильич, я не понимаю… — лицо вдовы сделалось беспомощным.

— Я не случайно спрашивал вас про Кузнецова, — сказал я. — Потому что в этом деле двое пострадавших. Нет-нет, я не предлагаю вам сопереживать компаньону вашего мужа, карточный проигрыш никак не извиняет его жульничества с распиской. Но именно это и есть наш с вами шанс выиграть дело.

— Карточный долг Кузнецова? — нахмурилась вдова.

— Это не просто долг, — сказал я. — Это долг, с которым он мог рассчитаться, только заполучив лавку целиком.

— Какой ужас… — вдова крепко сжала руки. — Это какой-то ужасный непрекращающийся кошмар…

— Прасковья Андреевна, доверьтесь мне, — мягко сказал я. — Поверьте, мне не хотелось тревожить память вашего покойного мужа. Но его вещи могут послужить восстановлению справедливости.