Они кивнули. Витька Куница шмыгнул носом.

— Федька, ты Сычева в лицо знаешь, — сказал я. — Покажешь его Гришке и с глаз его скроешься, ясно?

— А чего? — возмутился Федька. — Я же сказал тогда, что он меня не заметил!

— Может заметил, а может и нет, но задание у тебя другое будет, — сказал я и повернулся к Гришке. — Поведешь Сычева. Куда ходит, с кем разговаривает, в каких местах бывает. Глаза ему не мозоль, н хитрый жук. И опасный. Получится послушать, о чем говорит, хорошо. Но зря не рискуй. Ясно?

— Ясно, — подтвердил Гришка.

— Витька, теперь ты, — я повернулся к Кунице. — Твоя задача — Кузнецов. Знаешь его?

— Кто ж не знает, — отозвался Витька.

— Поспрашивай, что о нем болтают, вызнай, в какие места ходит, — продолжил я. — На карте нашей потом отметишь. Сможешь?

— Смогу, — кивнул Куница.

— А я? — нетерпеливо подпрыгнул Сенька.

— Твоя задача — дом и лавка Ведерникова, — сказал я.

— Это который преставился неделю назад? — спросил он.

— Да, он, — подтвердил я. — Ты поболтать любишь, вот и поболтай. Выспроси, кто вокруг был в тот день, когда он помер. Кто на подводе подъезжал, когда доктор приходил, кто заходил в дом. Что соседи говорят про тот день. Все запомнить и рассказать мне. Понял?

— Понял, — насупился он. — Отделаться от меня хочешь, да?

— Дурак ты, Сенька! — вмешался Федька. — Барин дело евоной вдовы ведет, я сам слышал!

— Ну ладно тогда, — Сенька поддернул штаны.

— Все, бегите, — я махнул парням рукой, а Федьку придержал за локоть. — А ты подожди минутку, тебе одно особое задание будет.

Парни переглянулись, Федька распрямил спину и принял важный вид.

— Гришка, подожди Федьку за забором, — сказал я и, дождавшись, когда они отойдут, прошептал Федьке. — Сеньке пока что веры нет, сам понимаешь. Проследи, чтобы он лишнего не навыдумывал. Понял?

— А ежели он меня заметит, что сказать? — спросил Федька.

— Скажи, что его задание — самое важное, — усмехнулся я и подмигнул. — Ты сообразительный, придумаешь на ходу, что сказать. Давай, вперед! Время — деньги!

Федька рванул к забору, а я направился в контору. Изображать прилежного письмоводителя, как после разноса у начальника и полагается.

Сергей Аполлонович сегодня был нетипично весел, чему-то про себя улыбался, когда я зашел, кивнул мне небрежно, даже без видимого неудовольствия. Павла с порога загрузил горой текучки, чему тот явно был не очень рад, но в мой адрес язвить не пытался. Сухо передавал документы то на переписывание, то на регистрацию. Александр Сергеевич ранним утром заглянул, пошуршал бумагами и снова ушел.

Некоторое время в конторе царила обычная рабочая атмосфера, за которой внутреннюю напряженность даже заметить было сложно.

Время, как всегда бывает в таких ситуациях, тянулось очень медленно. Стрелки часов ползли, как улитки.

За пацанов своих я все же переживал. Рисковано, конечно, посылать пацанов против настоящих акул. По-хорошему, им бы кое-какое обучение пройти, потренироваться. А я вот так их, сразу в самую гущу событий, можно сказать. Сычев — человек явно непростой и опасный. А про Кузнецова у меня пока что очень мало информации, чтобы делать выводы. Но преступная схема с распиской исходила именно от него, так что неведомо, что у него на самом деле за душой.

Ближе к обеду снова явился Александр Сергеич, уставший и чуть встревоженный. Подозвал меня.

— Вот что, Аркадий, — сказал он. — Сбегал бы ты проверил еще разок того аптечного мальчишку. Что с ним, да как? Суд все ближе, из головы у меня не идет, что Сычев твой к пономарю заходил…

— Да, Александр Сергеевич, сейчас сбегаю, — кивнул я. Посмотрел на Сергея Аполлоновича прилежно. Тот, не глядя на меня, кивнул. После паузы, будто обдумывал, отпускать меня или нет.

Я шел по улице в сторону аптеки. С главного входа заходить сразу не стал, обошел сзади, заглянул через забор. Митька сидел на крыльце, подставив лицо выглянувшему весеннему солнышку. На щеке набухла свежая ссадина.

Я тихонько свистнул, привлекая его внимание.

Он встрепенулся испуганно, закрутил головой. Я помахал. Он тут же нахмурился и подошел к забору.

— Ты чего здеся шастаешь? — насупившись, сказал он. — Нечего тут. Проваливай!

— Короткая память? — спросил я.

— Ты меня не знаешь, я тебя не знаю, — буркнул он и шмыгнул носом. Оглянулся воровато в сторону входа на склад.

— Напротив, я тебя отлично знаю, — сказал я. — А вот почему у тебя память отшибло, это еще вопрос.

— Ничего у меня не отшибло! — возмутился он. — Ходят тут всякие! Сейчас городового кликну!

— А что же городового не кликал, когда тебе вот это на лице нарисовали? — спросил я.

— Не твое дело, ясно? — дернулся Митька.

— Очень даже мое, — сказал я. — Когда важный свидетель сначала говорит одно, потом другое — меня это очень даже касается. Ты же помнишь, о чем мы с тобой говорили? Про Ведерникова, к которому ты заказы носил двенадцатого марта?

— Не было ничего такого! — почти выкрикнул Митька. — А двенадцатого марта я вообще к бабке в деревню ездил, не было меня тут!

— В какую деревню? — спросил я.

— В такую деревню, — Митька стрельнул глазами. — В обыкновенную деревню, не знаешь, какие деревни бывают? Коровы, утки…

— А что тебя в это время в городе видели, ты не забыл? — спросил я. — Вдова у тебя лекарства принимала. Если в суде ты скажешь, что в деревне был, а вдова скажет, что ты ей лекарства приносил, знаешь, как это называется? Лжесвидетельство. Это, друг мой Митька, не просто шалость детская, это уголовное преступление, за него наказание полагается. Тебе сколько лет?

— Ну что ты пристал ко мне⁈ — Митька всхлипнул, растеряв свой агрессивный задор. — Что вы все вообще ко мне пристали с Ведерниковым этим⁈ Один говорит: «Скажи, что носил!» Другой говорит: «Молчи, если проболтаешься, выпорю!»

— Кто тебя выпороть обещал? — спросил я.

— Да хозяин, чтоб ему пусто было… — Митька снова всхлипнул, потом сплюнул. — А у него знаешь какая рука тяжелая⁈

— Можем составить жалобу на твоего хозяина, — серьезно сказал я. — Рукоприкладство законом запрещается, так что хозяин твой сильно рискует, когда поднимает на тебя руку.

— Это в суд что ли пойти? — Митька испуганно сжался. — А ежели его на каторгу сошлют, кто ж меня тогда на работу возьмет?

— Мое дело предложить, — я пожал плечами. — Но про лжесвидетельство я не шутил. Наврешь на суде — совершишь преступление. И тогда не твой хозяин на каторгу пойдет, а ты сам. Зато работа точно будет. Гарантированная.

— Да делать-то мне что теперь? — растерянно пролепетал Митька, и глаза его набухли слезами.

— Правду говорить, вот что, — сказал я. — Когда спросят — отвечать, что носил, кому, куда и кто забрал. Это-то ты помнишь?

— Два заказа носил Ведерникову, — пробубнил он. — Один в обед, второй срочный ближе к ночи.

— Вот так и отвечай, — сказал я.

— А ты правда можешь? — зареванные глаза Митьки засветились надеждой.

— Жалобу составить? — уточнил я. — Правда могу. Так что если твой хозяин руку на тебя поднимет, прибегай. На каторгу его за это не отправят, но в тюрьму могут и посадить. А за то, что он несовершеннолетнего истязает, могут еще и лицензии лишить.

Митька захлопал ресницами и приободрился. Шмыгнул носом. Оглянулся снова на дверь склада.

— Не дрейфь, Митька, я уже ухожу, — я ободряюще похлопал его по плечу и направился в сторону конторы.

Подошел я в тот самый момент, когда на крыльцо торопливо поднималась вдова Ведерникова. И следом за ней семенил невысокий мужчина, похожий на приказчика.

— Прасковья Андревна, да что вы шум поднимаете? — лопотал он ей через плечо. — Вывеску все равно сменят, а раньше или позже, все одно…

— Чт случилось, Прасковья Андреевна? — спросил я.

— Ничего не случилось, юноша, — отозвался вместо нее приказчик. — Не вашего ума дела!

— Да вывеску же меняют! — воскликнул вдова. Она не выглядела заплаканной или затравленной. Глаза так полыхают яростью на исхудавшем от тревоги лице. — Мужа еще землей не закрыли как следует, а они его имя уже с доски снимают!