Первым делом я взял лист бумаги и расчертил его под кредитный бланк. Обозначил графы под имя, полученный товар, сумму долга и схему погашения с датами. Обозначил линию разреза пунктиром.

Егор Савельич, тем временем зазвал в лавку чумазого мальчишку с улицы. И тихонько отдавал ему указания.

— … ко двору Макара, переплетчик который, — доносились до меня слова Егора Савельича. — … найдешь Ивана Кузьмича из почтовых… к Маруське зайди тож, ежели застанешь… и у старого Порфирия, писаря на Базарной… Запомнил, что вызнать надо? Ступай тогда, вернешься, доложишь!

Я понимающе хмыкнул. Это я по адресу обратился. С бюрократией Егор Савельич может и не дружит, но информационная сеть у него явно отлажена. Мне еще только предстояло подобную выстроить. «Интересно, как там Федька спраится?» — подумал я, возвращаясь к своему занятию. Взял свежую тетрадь, расчертил ее под алфавитный указатель, пролистал журнал, занес в графы часть фамилий, для наглядности заполнив все данные в табличке. Через часа полтора, когда мальчишка вернулся, я как раз проводил для Егора Савельича наглядную презентацию, как работать с моей системой. Тот крякал, почесывал бороду, иногда задавал вопросы. Я терпеливо объяснял каждый пункт, показывая на примере, как и что нужно заполнять.

— Егор Савельич! — пацан приоткрыл дверь и сунул чумазую голову в лавку. — Подь сюды!

Доклад мальчишки оказался обстоятельным и толковым. Сычев, мол, этот, в купеческих вращается, но сам вроде как не купец, переплетных дел мастер как фамилию его услышал, так руками замахал, мол, чур тебя, говорить ничего не стал. Старый писарь с Базарной про Голенева ничего не знал, а вот самому Егору Савельичу велел поостеречься, мол спрашивал про него Сычев. Чего, мол, малолетний Голенев заходил? Что за дела у него? Маруська пирогом угостила да столько всего вывалила про Сычева этого, что не разберешь, что надо, а что не надо. Мол, и к доктору захаживает, как к себе домой, с аптекарем с Покровских ворот какие-то дела крутит, третьего дня с отцом Василием на пристани его видела. И про Голенева тоже высказывался, вроде как на крыльце чайной с каким-то господином в богатом пальто и очках они этого какого-то малолетнего Голенева обсуждали.

Егор Савельич слушал мальчишку и хмурился. А когда отпустил его, посмотрел на меня пристально.

— Ох, Аркадий Ильич, чую я, лучше не лезть мне в эти дела… — вздохнул он. — Как бы дело свое под удар не подставить…

— Некоторые вещи лучше заранее знать, — парировал я. — Если этот мутный Сычев к лавке тоже интерес имеет, неплохо бы выяснить, что у него есть.

— Так-то оно так… — он покачал головой.

— Не переживайте, Егор Савельич, — сказал я. — Если про меня спросят, можете все как есть выкладывать, скрывать мне нечего. Я никаких мутных дел не веду, только вам помогаю муть рассеивать. И чтобы должники ваши вовремя рассчитывались.

Егор Савельич помолчал, обдумывая мои слова, потом решительно кивнул и подошел к прилавку.

— Вот тетрадь и папка с хитрой секреткой, — сказал он, выкладывая передо мной товары. — Ежели будет у тебя дорога, загляни еще завтра, племянника моего пустоголового натаскай по этой своей системе. У меня так споро объяснить не получится.

— Обязательно зайду, Егор Савельич, — пообещал я. Мы пожали друг другу руки, и я помчался домой. Мне еще предстояло проверить, что за улов Федька притащил.

Федька ввалился во двор грязный, возбужденный, как встопорщенный воробей.

— До самого дома его проследил! — выпалил он. — Все видел! Я его на крыльце у дохтура поймал, когда тот с дочкой евоной миловался. Сю-сю, ля-ля, улыбой своей щербатой щерился, как будто хахаль ееный. А как дохтур сам вышел, так сразу деловой такой стал, в сторонку его отвел, так дохтур сразу с лица бледным стал. Потом прямиком к пристани отправился, там лабаз Кузнецова где. И туда шастнул с черного хода, я чуть было его не потерял. Но смекнул, что он с другого выхода вышел, снова догнал и повел до чайной. Там он чаи гонял с каким-то франтом заезжим, а потом они вместе к Марьину спуску направились. А я поближе подобрался, чтобы… Да не, он меня не словил, не-не…

Федька стрельнул глазами в сторону, и рука его дернулась, как будто в попытке прикрыть свежую прореху на рукаве.

— А ну-ка здесь подробнее, — скомандовал я. — напортачил что-то? Рукав как порвал?

— Ничего я не напортачил, — надулся Федька. — Об забор зацепился, когда утекал! А будешь придираться, не покажу, чего нашел…

— Ты не виляй, говори, как все было, — сказал я.

— Сычев этот с франтом зашли в дом, а я шасть, на крыльцо, — волнуясь, вещал Федька. — Сычев этот точно что-то про Голенева говорил. Точно-точно! И, главное, повернулся аккурат в тот момент, когда я в окно заглянул. Но я точно успел спрятаться, зуб даю…

— А что ты такое нашел? — спросил я, покачав головой. Совсем как Егор Савельич.

— Монету гони, тогда отдам! — заявил Митька, показав на ладони какую-то смятую бумажку.

— Ладно, держи, — кивнул я. — Отработал честно. Только в следующий раз будь аккуратнее, не надо геройствовать лишний раз.

Я развернул смятую бумажку. На ней знакомым уже почерком Сергея Аполлоновича было написано:

«Сычеву. Городское подворье Г. И. Арендатор — Морозов А. Ф. Расчет при встрече».

Сердце гулко ухнуло. От вспыхнувшего азарта даже пальцы задрожали. Я перечитал записку несколько раз, чувствуя еще не триумф, но уже большой шаг в моем деле. Оно обретало все больше и больше материальных улик, а значит я двигался в правильном направлении. Все эти мысли меня настолько захватили, что я едва успел заметить угрозу — дверь тихонько скрипнула, на пороге показался Павел. Я успел молниеносно спрятать записку в карман, и он тут же ухватил меня за рукав.

— Ну что, поймал своего Сычева? — в самое ухо прошипел Павел. — Или опять какие-то дела крутил?

Федька при виде Павла тут же сквозанул куда-то, только его и видели.

— Вот же, бесенок хитрозадый! — Павел с силой потащил меня на крыльцо. — А ну-ка пойдем в контору, доложишь, чем занимался. Опять половину города праву обучал? И сургучом от тебя воняет, будто ты на почте все это время пропадал… Чего молчишь, отвечай!

— Молчу, потому что слово вставить некуда, — спокойно ответил я, освобождая рукав от хватки Павла. Не хватало еще, чтобы рукав снова оторвался. — По Сычеву могу доложить. Александр Сергеевич на месте?

— Мне давай докладывай! — скомандовал Павел.

— Как скажете, — я пожал плечами. — Мне дважды повторить несложно. Сычев сегодня заходил и к доктору Лебедеву, и на склад к Кузнецову на пристани.

— Чего ты прицепился к Сычеву этому⁈ — Павел всплеснул руками. — Посыльный и посыльный, медом он тебе намазан?

— Он принес документ по нашему делу, — спокойно пустился я в пространные объяснения. — Делу уже дан ход, исковое прошение подано, я должен был убедиться, что дата проставлена правильная. Ведь ежели на суде в дате обнаружат ошибку, то документ исключат из рассмотрения. А раз принес документ Сычев, значит…

— Ох и дурачок ты, Аркашка… — разочарованно сморщился Павел. — Даты, рассмотрение, крючкотворство какое-то… Александру Сергеевичу иди рассказывай про свои даты, вы с ним два сапога пара…

Павел дернул плечом, отвернулся и направился к выходу из конторы, на время потеряв ко мне интерес.

Закрывшись в своей комнате я запалил вонючий «люциферчик». Пламя свечи выхватило мое рабочее место, а я разложил перед собой сегодняшний улов.

Для начала я открыл новую тетрадь и превратить ее в свой личный дневник. Публичный личный дневник, так сказать. Специально для Павла, как для приставленной ко мне ищейке. Насколько я успел его изучить, ищейка он довольно ленивая. Значит надо дать такой след, который он сам с удовольствием возьмет. Причем написать нужно так, чтобы когда он прочитает, у него не возникло даже мысли о том, что это подделка и пыль в глаза.

Я усмехнулся, взял карандаш и быстро набросал несколько заметок, датировав их прошлыми днями. Не забыл упомянуть там Павла, разумеется. Немного, совсем кратко, коснулся работы — мол, бегал, трудился, но без подробностей. Написал о том, что когда-нибудь обязательно надену Павлу корзину на голову. Обозвал его напомаженным фанфароном, не забыл упомянуть синяк. В общем, как мог подражал стилю Аркашки — обиженному и забитому мальчишке. Не забыл написать за сегодня парочку романтических фраз с множеством многоточий о своем свидании. Обозначив свою пассию только инициалом Т.