— Она собирается уходить уже! — зашипел мне в самое ухо Митька.

— Порядок, — я закрыл книгу и повернул ее в точности как она и лежала. В передней аптеки голоса смолкли, хлопнула внешняя дверь. Раздались шаги.

Но мы с Митькой уже выскользнули в темный склад, осторожно прикрыв дверь.

— Фух… Успели… — Митька отер разом взмокший лоб рукавом.

Тут в аптеке хлопнула дверь и звякнул колокольчик. Баритон аптекаря снова зазвучал. Пришли клиенты. Но кончиться это могло в любую секунду.

На лице Митьки в этот момент расплылась блаженная улыбка. Такая счастливая, словно он только что избежал смертельной опасности, не меньше.

— Не расслабляйся, — я ткнул его в бок. — Покупатель в любой момент может уйти, а нам с тобой надо еще порядок навести.

Тут Митька моментально вспомнил про бутыль со спиртом и снова побелел, и глаза его забегали.

— Тащи тряпку чистую, только быстро, — сказал я. Оглядел большую бутыль, потом маленькую. Где-то граммов двести он набулькал. Если долить водой, не заметят. Спирт никогда не бывает стопроцентным, сколько-то воды там всегда присутствует. Так что если немного разбавить, ничего критичного не произойдет.

Я взял с полки пустой стакан, зачерпнул воды из бака и аккуратной струйкой влил в большую бутыль. Митька смотрел на мои манипуляции обалделым взглядом. Самому ему такое решение в голову не приходило.

— Сам так не делай, — прошептал я. — Прием одноразовый. И это тебя только на сегодня прикроет, понял?

— По-по-понял, — мелко закивал Митька.

Но в глазах алчно заплясали бесенята, а взгляд метнулся в сторону полки с остальными бутылями.

— Давай, помоги мне! — скомандовал я. И мы переставили бутыли со спиртом так, чтобы сегодняшний стоял у самой дальней стены.

— А тряпка зачем? — спросил Митька, крутя в руках кусок ветоши.

— Давай сюда, — я забрал у него тряпицу и тщательно протер все бутыли, которые мы с ним трогали. А заодно и те, что стояли на той же полке. Чтобы отсутствие пыли в глаза не бросалось. Не то, чтобы ее было много… Все-таки аптека. Здесь был относительный порядок даже в девятнадцатом веке.

— Теперь не учует твой старший ничего, — сказал я и вернул тряпку.

— Фух, пронесло… — облегченно вздохнул Митька, и мы оба вышли во внутренний двор.

— Ну это… Того, этого… — Митька стрельнул глазами в сторону улицы. Мол, пора и честь знать, гость дорогой. Но нет, наш разговор еще не закончен.

Я ухватил его за рубаху и подтянул поближе. Этот Митька нужный, но совершенно ненадежный свидетель. Нет никакой гарантии, что он не примется снова юлить и увиливать. Так что следовало кое-какие вещи закрепить.

— А теперь слушай меня внимательно, — сказал я.

— Чччто еще? — пискнул он и снова побелел.

— Когда я тебя потом найду и приведу в суд, ты не будешь юлить и врать, что забыл и не помнишь, понял? — произнес я, глядя прямо ему в глаза. — Не станешь приплетать лишнего и ничего выдумывать. Скажешь все, как есть.

— Это как это? — сдавленно прошептал он.

— Когда ты к Ведерниковым с заказом бегал?

— Двенадцатого.

— Кто выписал лекарство?

— Так это… Лебедев же, как обычно.

— Сколько раз ты ходил в Ведерниковым двенадцатого марта?

— Два раза же!

— Когда был первый, а когда второй?

— Первый через час после полудня где-то… А второй почти к полуночи уже, в потьмах, старшой меня растолкал, я спал уже.

— Кому ты отдал заказ?

— Так это… Супружнице этого, купца-то.

— Оба раза?

— Да. Второй она зареванная вся была, опухшая.

— Аптекарь что в тот день делал?

— Ругался очень, водой на меня плеснул. Кричал, что гоняют нас почем зря, как будто самому пришлось на Ильинку бежать!

— Хорошо, — сказал я. — Теперь еще раз повторим все то же самое.

Второй раз Митька отвечал уже не так задушенно, как в первый. Увереннее. Кое-где даже попытался пуститься в подробности, но я его оборвал.

— Ничего не приукрашивай! Как было, так и говори!

— Понял, — буркнул Митька.

— Давай-ка я тебе объясню, Митька, — сказал я. — Если ты начнешь врать и выдумывать, то ты станешь мне не нужен. И я пойму, что зря тратил на тебя свое время.

Митька втянул голову в плечи и насупился.

— А ежели спросят, откудова я знаю все? — пробурчал он.

— Что — все? Ты рассказал мне сейчас только то, в чем сам принимал участие и видел своими глазами, — сказал я.

— Да не, я не про то, — Митька мотнул головой. — Ежели они про вас спросят, что им сказать?

— А сам-то как думаешь? — усмехнулся я.

— Никогда не видел и разговор этот не разговаривал? — прищурился Митька, и в глазах его запрыгали алчные искорки.

— А ты сообразительный, — похвалил я. — Зря тебя аптекарь палками лупит.

— А вы меня правда на суд позовете? — с неожиданной надеждой вдруг спросил Митька. С таким видом, будто ему теперь отчаянно хотелось побыть полезным. И рассказать все то, что он мне сегодня рассказывал. И чтобы это обязательно было важно.

— Если по собственной глупости в овраг не свалишься, позову, — подмигнул я.

— Не свалюсь, — Митька шмыгнул носом и сжал губы.

Можно считать, что подготовка свидетеля прошла успешно. Впрочем, обманываться насчет этого Митьки я все равно не торопился. Пройдет время, чувство важности сведений и страха у него притупится.

К конторе я пошел напрямую, не заглядывая на Базарную площадь. Во-первых, мне уже хотелось есть, а во-вторых, нужно было внести результаты сегодняшнего дня в заметки, пока еще светло. Потому что свечу я все еще не добыл.

Минуя парадный вход, я прошел во внутренний двор и заглянул на кухню. Пелагея сначала замахнулась половником, но когда увидела, что это я, лицо ее тут же расплылось в улыбке. Она позвала Настасью, та живенько усадила меня за стол, налила тарелку щей и щедро наложила перловой каши с грибами. От вида еды, даже такой простецкой и без мяса, у меня заурчало в желудке. Все-таки, у Аркашки организм молодой. И если я хочу, чтобы он, то есть я в его теле, нормально соображал, то нужно регулярно и полноценно его кормить.

Так что я быстро опустошил все тарелки, поблагодарил Пелагею и Таську. Девушка от моего спасибо покраснела и снова принялась хихикать смущенно.

Теперь в комнату.

Я прикрыл дверь, сел за свой стол и достал заметки.

Задумался.

Никаких замков на моей двери не было, так что зайти в мою комнатенку может кто угодно. Так что вести заметки нужно осторожно и без подробностей. ЧТобы только мне было понятно, о чем речь.

Я взял карандаш написал на клочке бумаги:

'Память — исповедь, причастие.

Потом — пономарь, Псалтирь.

Проверить — время, пономарь, плата'.

Я припомнил снова весь разговор у священника. Как он мне с важным видом рассказывал церковный протокол, как юлил и уворачивался, когда речь заходила про Ведерникова. Записка мне это все напомнит. Но никому больше ничего не расскажет.

Теперь аптека…

'2 отпуска.

Веч. срочно.

Не сам.

Лебедев.

Митька'.

Митьку следовало записать отдельно. На память свою я и в прошлой жизни не жаловался, но как известно, даже самый тупой карандаш надежнее самой острой памяти. Митька был одной из мелких шестеренок дела, которое чем дальше, тем больше будет обрастать подробностями. И менее значительные будут волей-неволей из памяти стираться и замещаться вроде бы более значимыми. На таких вот мелочах не одно дело рассыпалось…

'Митька. Аптечный мальчик.

Боится старшего.

Жадный, злой, врет мелко.

Помнит нерв дня.

Годится на короткое показание.

Ненадёжен — держать на рычаге'.

Дописав последнюю букву, я понял важную вещь. На таких, как Митька, мне нужны мелкие деньги. Неприятно, но честно. Большие люди берутся тщеславием, страхом или выгодой. Мелкие — сапогами, едой, прикрытием, двугривенным, возможностью не лечь под горячую руку старшего. Значит, свои первые деньги придётся тратить не на красивую жизнь, а на рабочую сеть.