Свидание. Первое после развода.

Она вытерлась, накинула халат и подошла к зеркалу, тому самому, огромному, на дверце шкафа. Из отражения на неё смотрела женщина с раскрасневшимися щеками, влажными светлыми волосами и блестящими глазами. Она выглядела... живой. И это было странно, потому что внутри всё ещё жил страх. Страх снова поверить. Страх снова открыться. Страх, что её опять перестанут видеть.

— Я женщина, — сказала она отражению, вспоминая слова Олега. — Я женщина. Я не просто функция. Не просто мать. Яна.

В спальне зазвонил телефон. Артём.

Она ответила, подавив внезапную дрожь. Как ни старалась она не реагировать на бывшего мужа, сколько ни убеждала себя, что он — прошлое, сердце каждый раз предательски замирало, а потом пускалось вскачь. Вот и сейчас пропустило удар, замерло на секунду и забилось гулко и неровно.

Она ненавидела себя за это. Ненавидела этот дурацкий, неуправляемый рефлекс, который не имел ничего общего с любовью. Привычка. Просто привычка. Тело помнило его голос, его дыхание, его«Ян». И реагировало раньше, чем разум успевал сказать «он тебя разлюбил».

— Привет. Ваню в субботу во сколько заберёшь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

— В одиннадцать, как обычно, — его голос звучал ровно, но как-то напряжённо. — Яна...

— Что? — спросила она резче, чем хотела.

На том конце повисла пауза. Артём явно не ожидал такого тона. Раньше она отвечала ему тихо, обречённо, иногда даже с затаённой надеждой, что он скажет что-то важное. Теперь в её голосе звенел металл и это сбило его с толку.

— Ничего, — сказал он наконец, и Яна услышала, как он сглотнул. — Просто... Как ты?

Она усмехнулась в трубку.

— Ты серьёзно? — Яна горько усмехнулась. — Четыре месяца спустя ты спрашиваешь, как я?

Он не знал, что ответить, потому что она была права.

За эти четыре месяца он не спросил её об этом ни разу. Не поинтересовался, как она спит, как справляется, кто помогает ей с Ваней, когда тот болеет. Он думал только о себе: о своей свободе, своём одиночестве, своих чувствах. Терзался, ждал сочувствия от матери, залечивал пустоту случайными женщинами. А она? Она просто жила. Варила кашу, отводила сына в сад, ходила на работу. И он ни разу не задался вопросом, чего ей это стоит.

Только сейчас, услышав её голос — не раздавленный, не умоляющий, а чужой и колючий, он впервые понял, как чудовищно мало о ней думал. Даже когда говорил себе, что скучает. Даже когда лежал без сна и смотрел на её фото. Он скучал не по ней. Он скучал по тому, что она давала ему.

А что он давал ей?

Ничего.

— Извини, — выдавил он. Голос сел, стал хриплым. — Глупость сказал.

«Он опять извиняется, — подумала Яна с раздражением. — Он извинялся, когда уходил. Он извинялся в суде. Он извиняется сейчас. И что с того? Слова. Одни слова. За ними ничего не стоит».

— Не глупость, — Яна вздохнула и в этом вздохе смешалось всё: и остатки обиды, и усталость, и странное, неожиданное облегчение от того, что он наконец-то замолчал. — Просто поздновато, Тём. Со мной всё нормально. Справляюсь.

— Ты... хорошо выглядишь, — вдруг выпалил он. — Я видел фото. У мамы.

Яна замерла. Фото. Значит, он рассматривал её. Украдкой, через материнский телефон. Вглядывался в ту новую женщину, которая появилась в отражении и, кажется, что-то заметил. Не решился спросить у неё самой, как ты? А тайком разглядывал ту женщину, которую когда-то перестал замечать.

«Теперь ты заметил. А несколько месяцев назад я стояла перед тобой в том самом кружевном топе, и ты прошёл мимо», — подумала она, но ничего не сказала вслух.

— Спасибо, — сухо ответила она. — Ладно, мне нужно идти. Заберёшь Ваню в одиннадцать?

— Да. В одиннадцать.

И тут он добавил. Тихо, почти неуверенно, будто пробуя воду ногой:

— Яна, а ты… у тебя точно всё в порядке? Просто голос какой-то…

Она закрыла глаза. Сердце снова предательски дрогнуло.

«Что ты хочешь услышать, Артём? Что я плачу по тебе? Что не сплю ночами? Что у меня никого нет и не будет?»

А если бы он узнал правду? Что она идёт на свидание. Что другой мужчина сказал ей«ты женщина» и она поверила. Что она больше не принадлежит прошлому.

Нет. Это не его дело. Он сам отдал это право.

— У меня всё хорошо, Артём, — отрезала она. — Правда хорошо. До субботы.

И положила трубку.

Аппарат ещё несколько секунд светился в темноте, а потом погас. Яна сидела на краю кровати и чувствовала, как сердце колотится в груди, оглушая. Не от любви. От злости. Она злилась на себя за то, что его слова всё ещё имеют над ней власть. Он не имел права спрашивать, как она. Он не имел права говорить, что она хорошо выглядит. Он отдал это право кому-то другому.

Яна встала, подошла к зеркалу и посмотрела на женщину в халате, ту самую, которая пять минут назад улыбалась и говорила«я женщина». Она всё ещё была здесь. Никуда не делась.

— Ты справилась, — сказала она отражению. — Справилась.

Суббота выдалась ясной и морозной.

Когда Олег заехал за ней, на город уже опускались ранние декабрьские сумерки. Яна вышла из подъезда, укутанная в светлое пальто и шарф, и сразу заметила, как он смотрит. Открыто, с восхищением, которого не пытается скрыть.

— Красивая. Очень, — сказал он просто, и это прозвучало не как дежурный комплимент, а как констатация факта.

— Спасибо, — Яна улыбнулась, чувствуя, как румянец приливает к щекам.

Фильм оказался удивительно интересным. Они сидели в полупустом зале, и Олег тихо комментировал ей старые кадры. Объяснял, кто из игроков чем знаменит, шептал на ухо короткие истории, от которых она смеялась в кулак. Один раз он взял её за руку — просто, без спроса, переплёл свои пальцы с её и продолжил смотреть на экран, будто ничего не произошло. Яна не отдёрнула руку. Ладонь у него была тёплая, сухая, надёжная.

После фильма они пошли пешком через центр. Снег искрился под фонарями, витрины сияли рождественскими огнями, и город был похож на открытку. Олег рассказывал о дочери, которая собирается поступать в медицинский, и в его голосе звучала такая неподдельная гордость, что Яна невольно улыбалась.

— Хороший ты отец, — заметила она.

— Стараюсь, — он пожал плечами. — Получается не всегда. Но я хотя бы пытаюсь.

Она думала об Артёме. Он тоже пытался быть хорошим отцом, Ваню забирал исправно, звонил каждый вечер. Но между«быть хорошим отцом» и «быть хорошим мужем» пролегла пропасть, которую он не захотел перейти.

— О чём думаешь? — спросил Олег.

— О том, что попытки — это уже много, — сказала Яна. — Иногда кому-то не хватает даже их.

Он не стал уточнять, просто кивнул и чуть крепче сжал её ладонь, показывая ей, что он рядом.

Они дошли до её дома поздно. Стояли у подъезда, не решаясь расстаться, и пар от дыхания смешивался в морозном воздухе. Яна смотрела на Олега, на седину в висках, на сеточку морщин у глаз, на спокойную, уверенную линию рта и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Давно запертое, замёрзшее, забытое.

— Хочешь чаю? — спросила она тихо и тут же испугалась собственной смелости.

— С удовольствием, — согласился Олег и улыбнулся краем губ. — Только чай, Яна. Я не тороплю.

Она впустила его в квартиру. Зажгла свет в прихожей. Включила чайник. Достала две чашки — одну простую, другую с отбитым краешком, Ваня как-то уронил. Олег сидел на кухне, на том самом табурете слева, где всегда сидел Артём, и Яна поймала себя на мысли, что не чувствует ни неловкости, ни вины. Только тепло.

Они пили чай, говорили о пустяках, а потом Олег вдруг замолчал и посмотрел на неё.

— Что? — спросила Яна.

— Ничего. Просто сижу и думаю: повезло мне, что ты решила научиться играть в теннис.

Она опустила глаза, не зная, что ответить.

— Можно я тебя поцелую? — спросил он тихо, почти шёпотом.