Он закрыл лицо ладонью и стоял так долго, пока холод не пробрал до костей. В голове билась одна мысль:

«Что я наделал?»

Не«как мне её вернуть», не«что мне делать», а просто:

«ЧТО. Я. НАДЕЛАЛ».

Потому что на этом дне, в этой пустоте, не было места планам и надеждам. Была только правда. Голая, ледяная, неумолимая.

За окнами подъезда выл ветер. Январь заметал город снегом, заметал его прошлую жизнь, заметал всё, что он когда-то считал само собой разумеющимся.

Артём убрал телефон в карман, спустился по лестнице и вышел на улицу. Снег бил в лицо, и он поймал себя на мысли, что ему всё равно — холодно, не холодно. Какая разница, если внутри уже давно зима.

Очень жду Ваши комментарии)))

Домой он в ту ночь так и не поехал. Просто сидел в машине, заглушив мотор, и смотрел, как снег заносит лобовое стекло. Под утро задремал, провалился в тяжёлый, мутный сон без сновидений. Проснулся от холода, с затёкшей шеей и единственной мыслью:

«К матери. Надо к матери».

Снег валил стеной, дворники едва справлялись, и дорога заняла вдвое больше времени. Но Артём не торопился. Он знал, что едет за правдой, которую боялся услышать.

Он ехал медленно, почти наугад. Мимо проплывали заметённые дворы, голые деревья, редкие прохожие, спешащие укрыться от метели. В салоне было холодно, но он не замечал. Думал о Яне. О том, что она сейчас, наверное, сидит на кухне с Ваней, лепит пельмени или читает книжку. И рядом — Олег. Эта мысль резала, как нож, но он заставлял себя держать её в голове. Потому что правда, даже самая страшная, лучше самообмана. Этому его научила мать.

Елена Дмитриевна встретила его молча, и кажется, совсем не удивилась. Будто ждала. Будто знала, что рано или поздно он приползёт, не с работы, не в гости, а вот так: с мятым лицом, с красными от недосыпа глазами, с вопросом, на который она уже знает ответ.

Она провела сына на кухню, налила чаю, села напротив. В её глазах не было враждебности, только усталость и что-то похожее на жалость.

— Рассказывай, — велела она.

— Мам, я не знаю, что делать.

— Знаешь, — отрезала она. — Просто боишься себе признаться.

Он помолчал, вертя чашку в руках.

— Я думал, что разлюбил. Правда думал. Мне казалось, что всё — пустота, рутина. Но теперь... Я просыпаюсь и не понимаю, зачем мне этот день. У меня есть работа, деньги, квартира, женщины — всё, что я хотел, когда уходил. А внутри — ничего. Как будто меня выключили.

— А что ты думал? — мать прищурилась. — Думал, что свобода — это когда никто не ждёт дома? Когда не надо ни перед кем отчитываться? Когда можно менять баб как перчатки?

— Я не...

— Молчи. Ты мой сын, и я люблю тебя, но правда глаза колет. Ты, Артём, не свободу получил. Ты получил одиночество. А это разные вещи. Свобода — это когда тебе хорошо с собой. А тебе с собой плохо. И ты только сейчас начал это понимать.

Он отвёл глаза.

— Яна продолжает встречаться с этим Олегом, — сказал он после небольшого молчания. — Ваня мне все уши про него прожужжал.

— Продолжает, — подтвердила мать. — Хороший мужик, между прочим. Я узнавала.

— Ты узнавала?! — он вскинулся.

— А ты думал, я буду сидеть сложа руки, пока ты тут страдаешь? Конечно, узнавала. Олег. Сорок два года. Теннисный тренер. Разведён. Дочь от первого брака. Не пьёт, не курит, к Яне относится с уважением, Ваню не обижает. Что ещё? — она демонстративно загнула пальцы. — Ах да, не говорит женщине, что чувства угасли, когда ему просто лень работать над отношениями.

— И что, он лучше меня?

Мать посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Я не сравниваю, сынок. Я просто скажу: он не ушёл от женщины, которую любил. Он знает цену тому, что имеет.

Артём сжал кулаки.

— Ты жестокая.

— Я честная. И знаешь, что я тебе скажу? Если ты хочешь её вернуть, тебе придётся очень постараться. Потому что у неё теперь есть с чем сравнивать. И сравнение, боюсь, не в твою пользу.

— Я хочу её вернуть, — сказал он одними губами.

Впервые он произнёс это вслух. Впервые признал перед другим человеком то, что уже несколько недель грызло его изнутри.

Мать долго смотрела на него. Потом вздохнула, встала и обняла за плечи так, как обнимала в детстве, когда он разбивал коленку или ссорился с друзьями.

— Тогда борись, сынок, но не словами. Слова твои больше ничего не стоят. Делами. Терпением. Временем. И будь готов, что она не вернётся. Потому что она больше не та женщина, которую ты оставил. Она другая. Сильная. И этой новой Яне ты можешь быть не нужен.

— Мам, — глухо сказал он, не поднимая головы. — А если она не вернётся? Если я всё исправлю, а она… не захочет?

Елена Дмитриевна гладила его по голове, и рука её чуть дрогнула.

— Тогда, значит, ты станешь человеком, который умеет терять и не ломаться. Это тоже важно.

Он уткнулся лбом в материнское плечо и закрыл глаза. Где-то внутри, под слоями гордости и ложной уверенности, наконец-то треснула та самая броня, которую он выстраивал месяцами. И в трещину хлынула боль. Острая, обжигающая, но почему-то отрезвляющая.

Случайная встреча произошла через полторы недели.

Был воскресный вечер. Торговый центр ещё жил праздником: гирлянды под потолком, новогодние скидки в витринах, музыка из кофейни на первом этаже. После Крещения всё это уберут, но пока город делал вид, что праздник продолжается. Артём заехал купить Ване зимние сапоги, старые стали малы, Яна написала размер. Он брёл по галерее, равнодушно скользя взглядом по витринам, когда увидел их.

Яна и Олег шли по другую сторону стеклянного атриума.

Артём замер. Не просто остановился, его будто пригвоздили к месту. Сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось гулко и неровно. Он вглядывался в силуэт своей бывшей жены, жадно следя за ней взглядом, и не мог поверить, что видит её не на экране телефона, а вживую. В двадцати шагах.

Она была в светлом свитере и джинсах, с распущенными волосами, которые мягкими волнами падали на плечи. Рядом шёл он — высокий, русый, широкоплечий.

Они не держались за руки. Они просто шли рядом, но в том, как они смотрели друг на друга, как наклонялись, когда говорили, как Яна смеялась над чем-то, что он сказал — во всём этом была такая лёгкость, такая интимность, что у Артёма перехватило дыхание. Не метафорически, а физически. Будто кто-то невидимый сдавил горло.

Артём стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Чувствовал себя вором, подсматривающим в чужое окно. Но оторваться не мог. Каждая секунда этого наблюдения была для него пыткой и он сам продлевал её, потому что правда, даже самая мучительная, была лучше той лжи, в которой он жил последние месяцы.

Яна выглядела счастливой. Не показно счастливой, не для кого-то, не назло. Просто счастливой. Она улыбалась, и её улыбка была той самой, которую он когда-то называл«солнечной». Только теперь это солнце светило не ему. Оно светило другому и тот другой, судя по всему, знал ему цену.

Олег наклонился к ней и что-то сказал. Яна тихо рассмеялась и поправила ему воротник. Простое, машинальное движение, но такое... родное.

Артём чуть не задохнулся.

Так она делала только с ним, с Артёмом, когда они были вместе. Он помнил это прикосновение — лёгкое, почти невесомое. Помнил, как она улыбалась при этом уголками губ и отводила глаза. Он думал, что этот жест принадлежит ему. Оказалось, он просто был его временным хранителем. А теперь она дарит его другому. И даже не вспоминает о том, кому дарила раньше.

И тут Олег обнял её за талию. Легко, привычно, по-хозяйски. И Яна не отстранилась. Она чуть подалась к нему, принимая объятие. Её голова на секунду легла ему на плечо так естественно, будто всегда там была.

У Артёма внутри что-то рухнуло.