Яна молчала.

Странно, но внутри неё не вспыхнуло ни злорадства, ни удовлетворения. Она ждала этих слов, да что там ждала, она мечтала о них ночами в первые недели после развода, а теперь, когда они наконец прозвучали, ничего не почувствовала. Только усталость. И тихое, горькое облегчение. Как будто ей наконец-то вернули что-то, что было украдено, но само это«что-то» уже стало не нужно.

Она смотрела на него, на его поникшие плечи, на красные от недосыпа глаза, на сжатые в замок пальцы и думала:

«Я ждала этого все эти месяцы. Всё эти месяцы я хотела услышать «я ошибся». И вот ты это сказал. А мне… мне почти всё равно».

Эта мысль напугала её больше, чем его слова.

— Я ушёл и думал, что стану свободным. Думал, что заживу полной жизнью. Ну, ты знаешь, у меня были женщины. Я не буду врать, что хранил верность нашей памяти, это было бы глупо и неправдой.

— Я знаю, — сказала Яна спокойно. — И не осуждаю. Ты был свободен.

— Да, — он горько усмехнулся. — Свободен. Только свобода эта оказалась пустышкой. Знаешь, как бывает: хочешь есть, а находишь фастфуд. Вроде сыт, а внутри голод. Я жил, спал с женщинами, ходил на работу, встречался с друзьями и не понимал, почему мне плохо. А потом увидел тебя. С ним.

Он замолчал. Яна почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но не подала виду.

— Я стоял в торговом центре и смотрел, как ты смеёшься с другим, — продолжил Артём. — Как он обнимает тебя. Как ты поправляешь ему воротник, так же, как раньше мне. И меня будто под дых ударили. Я вдруг понял: ты не перестала быть женщиной, когда я ушёл. Ты всегда ею была. Это я перестал это видеть. Ослеп. Отупел. Забыл, какая ты.

— И ты хочешь... что? — Яна прищурилась.

— Я хочу вернуться, — выдохнул он. — Не просто в эту квартиру. Не просто к Ване. К тебе. Я хочу попробовать снова. Я знаю, что не имею права просить. Но я прошу. Дай нам шанс.

В кухне повисла тишина. Только капли за окном, размеренные, бесконечные отсчитывали секунды.

Яна смотрела на него долго, очень долго. На его потемневшие глаза, на залёгшие под ними тени, на жёсткую линию рта, которая когда-то казалась ей такой родной. И внутри у неё боролись два чувства: одно — старое, привычное, которое помнило, как она любила этого мужчину, и другое — новое, выстраданное, которое помнило, как она заново училась дышать без него.

— Артём, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал ровно, почти бесцветно. — Ты говоришь красивые слова. Но слова — это только слова. Слова ничего не стоят. Я уже слышала от тебя слова. Семь лет слышала. А потом ты сказал другие слова — «чувства угасли», «я тебя разлюбил». И ушёл.

— Я знаю. Я виноват.

— Дело не в вине, — Яна покачала головой. — Дело в том, что я не могу просто взять и поверить тебе снова. Не могу отменить то, что пережила. Ты ушёл, а я осталась в этой квартире одна с пятилетним ребёнком. Все эти месяцы я училась не плакать по ночам. Смотреть в зеркало и не видеть там «не женщину». Я проходила терапию. Я заставляла себя вставать по утрам, когда единственным желанием было лечь и не двигаться.

Она перевела дыхание.

— А теперь у меня есть другой человек. Он не идеален, и я не знаю, что у нас будет дальше. Но он был рядом, когда мне было плохо, и он не требовал ничего взамен. Он дал мне почувствовать, что я — живая. Что я достойна любви. И я не готова это обесценить только потому, что ты наконец осознал, что потерял.

Артём сидел, опустив голову. Плечи его поникли.

— Я понимаю, — сказал он глухо. — Ты имеешь полное право мне не верить.

— Дело не только в доверии. Дело в Ване. Он только-только привык к новой жизни. Только-только перестал спрашивать, почему папа живёт отдельно. И я не позволю тебе снова разрушить его мир. Если ты хочешь вернуться в нашу жизнь, то докажи. Не мне. Ему.

— Как?

— Будь рядом. Не только по выходным. Не только когда удобно. Приходи, когда он болеет. Приходи, когда ему страшно. Приходи, когда ему просто хочется, чтобы папа почитал сказку. Я не буду тебе препятствовать. Но возвращать тебя в свою постель и в своё сердце я не обязана.

Артём долго молчал. Потом поднял глаза, в них стояли слёзы. Скупые, мужские, которые он не пытался прятать.

— Ты изменилась, — сказал он тихо.

— Да, — согласилась Яна. — Я изменилась. И это твоя заслуга тоже. Если бы ты не ушёл, я, возможно, так и осталась бы той Яной, которую ты перестал замечать. А теперь я другая. Я знаю себе цену.

— Я вижу, — он сглотнул. — И от этого ещё больнее. Потому что теперь я вижу перед собой женщину, которую всегда хотел видеть. И понимаю, что сам оттолкнул её.

Они молчали, и каждый думал о своём.

Артём думал о том, что только что сказал. Каждое слово — правда, но правда, которую он сам ещё не до конца принял. Он смотрел на свои руки, сцепленные в замок, и пытался найти слова, которые не прозвучали бы фальшиво. Он уже сказал главное, признал ошибку, но легче не стало. Перед глазами стояла картинка из торгового центра: она смеётся с другим, поправляет ему воротник. И он вдруг с ужасающей ясностью понял: она имеет полное право послать его сейчас. Захлопнуть дверь. Сказать:«Поздно». И он ничего, совсем ничего не сможет ей возразить. От этой мысли внутри всё сжималось в ледяной ком.

А Яна смотрела на него и думала о другом. Она видела, как тяжело ему даётся каждое слово. Видела его сцепленные в замок пальцы, побелевшие костяшки, морщинку между бровей, которой не было ещё полгода назад. Он изменился. Похудел, осунулся, в глазах ни тени прежней самоуверенности. И странное дело: ей не было радостно от этого. Она думала, что его страдания принесут ей удовлетворение, но вместо этого чувствовала только глухую, тягучую печаль. Как будто смотришь на человека, который своими руками разрушил собственный дом и теперь стоит посреди руин, не зная, куда идти.

Она вспомнила, как когда-то любила эти руки. Как они обнимали её, гладили Ваню по голове, держали руль в их первой совместной поездке на море. А теперь эти руки сжимались в замок, потому что ему было страшно. Страшно, что она его прогонит. И она могла бы. Имела полное право. Но не делала этого. И сама не знала почему.

Оба молчали, но тишина была разной. Его тишина была полна решимости и страха. Её — усталости и странного, неожиданного покоя.

— Я не прошу тебя уйти от него, — сказал наконец Артём. — Я просто хочу, чтобы ты знала: я буду ждать. Я буду доказывать. Не месяц, не два, а столько, сколько потребуется. Я не сдамся. Потому что я понял главное: я без тебя не живу. Я существую.

Он сказал«я буду ждать», а внутри дрожало:

«А что, если она не захочет? Что, если этот Олег лучше меня? Что, если я всё исправлю, а ей это будет не нужно?»

Но говорить это вслух он не стал. Потому что любые«что, если» сейчас звучали бы как слабость, а он больше не мог позволить себе быть слабым перед ней.

Яна слышала его слова и верила. Впервые за долгое время верила. Он не давил, не требовал, не говорил раздражающее «давай попробуем». Он просто сказал: «я буду ждать». И это «не прошу уйти от него» стоило больше всех его прежних извинений. Но где-то внутри ей всё равно было… странно. Слишком странно. И это пугало.

Она смотрела на бывшего мужа, на его тёмные волосы, всё такие же аккуратные, на морщинку между бровей, которой раньше не было, на пальцы, которые он всё ещё сжимал в замок, и думала о том, что когда-то готова была ждать его. Вечность ждать. А теперь он говорит, что будет ждать её, и она не знает, чего ей хочется больше: чтобы он ждал или чтобы он наконец отпустил.

— Я не могу ничего обещать, — ответила Яна тихо. — Кроме того, что я не буду ставить тебе палки в колёса с Ваней. Ты его отец. Я это помню.

— Этого достаточно. Пока.

Артём встал. Яна поднялась следом. Он сделал шаг к двери, но остановился, обернулся.