«Чувства угасли», — мысленно повторил он свою же фразу и вдруг впервые подумал о том, что именно он, Артём, сам ни разу не попытался их разжечь.

А сам подумал:

«Что, если они не угасли, Тёма? Что, если ты их просто задушил? Своим молчанием. Своим безразличием. Своим «нормально».

Только вот спросить об этом у Яны было уже поздно. Она сидела сейчас одна в пустой квартире, которую он ещё вчера считал своей. И завтра ей предстояло прожить первый день без него.

Прошло 3 недели

Три недели прошли как в сером тумане. Работа, пустая квартира, редкие звонки Ване. Он существовал, не жил.

Артём стоял у окна съёмной квартиры и смотрел на серый двор незнакомого района. Чужая многоэтажка. Чужой подъезд. Чужой запах: смесь строительной пыли и дешёвого освежителя воздуха, который он купил в супермаркете на автомате.

С сыном он виделся часто, заезжал к ним, когда Яна просила посидеть, гулял с Ваней в парке, возил в кафе-мороженое. Но в эту субботу он впервые забрал его к себе. На целые выходные. С ночёвкой.

Сын вёл себя на удивление тихо: не капризничал, не плакал, послушно ел купленную пиццу и собирал конструктор на полу гостиной. Но перед сном задал ровно один вопрос, который вот уже несколько дней не выходил у Артёма из головы.

— Пап, а ты в отпуске?

— Почему в отпуске?

— Ну ты здесь живёшь, а не с нами. Когда отпуск закончится, ты вернёшься?

Он не нашёлся что ответить тогда. Сейчас, глядя в тёмное окно, он видел перед собой не серый двор, а глаза сына — Янины глаза, голубые, доверчивые, ждущие от отца правды.

Сердце сжалось. Не от нежности, от стыда. Он ушёл, думая, что всё делает правильно, что честность важнее привычки, что свобода стоит любой цены. А теперь его пятилетний сын спрашивает, когда закончится отпуск. И он не может ответить. Потому что правда — «отпуск не закончится, сынок, папа больше не будет жить с вами», слишком страшная. А ложь — «скоро, капитан, скоро», слишком подлая.

Сомнение, которое впервые шевельнулось после разговора с матерью, теперь прорезалось с новой силой. Крохотное, как трещина в стекле, ещё не разбившее его уверенность, но уже пустившее по ней паутину.

Телефон завибрировал в кармане.

Артём глянул на экран. Вера. Его коллега. Та самая Вера, жгучая брюнетка с короткой стрижкой и смелым декольте, которая уже полгода бросала на него заинтересованные взгляды из отдела маркетинга. Раньше он не реагировал. Но три дня назад, когда они столкнулись в лифте после совещания, и она как бы случайно прижалась к нему плечом, он вдруг подумал:

«А почему нет? Я свободен. Имею право».

— Привет, — её голос в трубке звучал томно, с хрипотцой. — Ты как? Не передумал насчёт ужина? Я вообще-то отлично готовлю пасту. Заодно вино открытое пропадает, жалко.

Он усмехнулся краем рта. Как она его лихо соблазняет, ему самому и делать ничего не нужно.

— Диктуй адрес. Буду через час.

Квартира Веры оказалась такой, какой он её себе и представлял: тёмные обои, свечи, много зеркал. Чувственно, смело, по-женски. Совсем не похоже на их с Яной уютное гнёздышко с пастельными тонами и детскими игрушками в углах. Здесь не было прошлого, и это подкупало.

Ужин. Вино. Разговоры ни о чём. Артём расслабился впервые за долгое время. Вера была лёгкой, не требовала клятв, не задавала вопросов. Она просто хотела его — взрослого, свободного мужчину.

Когда она потянула его за руку в спальню, он не сопротивлялся. Всё произошло быстро и почти механически. Чужое тело. Чужие губы. Страстный, жадный шёпот. Её тёмные волосы разметались по подушке, она изгибалась в его руках, натягиваясь струной, и он отвечал — умело, горячо. Но посреди этого жара, посреди сбитого дыхания и сдавленных стонов, Артём вдруг поймал себя на дикой, невозможной мысли.

Он закрыл глаза и увидел Яну. Не Веру с её жгучей стрижкой и смелым декольте, а Яну. Светлые волосы, разбросанные по подушке. Голубые глаза, смотрящие на него не с вызовом, а с доверием. Тихий смех в самый пик — короткий выдох, будто от счастья.

Артём рванул глаза обратно и перед ним снова была Вера. Тёмная, чужая, громкая. Он мотнул головой, прогоняя наваждение.

«Привычка, — сказал он себе. — Просто привычка. Тело помнит, и только».

Он заставил себя вернуться в момент: чужие руки, чужие губы, чужое тело. И довёл всё до конца — механически, умело, почти со злостью.

После, когда она уснула, уютно свернувшись калачиком на его плече, Артём лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. Разглядывал причудливую игру теней от уличного фонаря на лепнине. Тело получило разрядку. А внутри стало ещё холоднее, чем было до.

Вера была шумной в постели: громко дышала, стонала, выгибалась. Яна никогда не была такой. Она просто тихо дышала ему в шею, обнимала за плечи и иногда, в самый пик, почти неслышно смеялась коротким выдохом, будто от счастья.

Артём смотрел на тёмные пряди, разбросанные по белой наволочке и думал о том, что они не пахнут летом. Он вдохнул, но вместо знакомого запаха ромашки почувствовал чужой, сладкий, навязчивый парфюм. Светлые волосы Яны всегда пахли ромашкой. Простым, аптечным, копеечным шампунем. Он столько раз посмеивался над этим:

— Ян, купи себе нормальный, люксовый, я же могу себе позволить.

А она, смеясь, отвечала:

— Зачем? Мне этот нравится. И тебе, кстати, тоже.

Осторожно высвободив руку, Артём встал, оделся в темноте и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

В машине он долго сидел, не заводя двигатель. В салоне пахло Верой: её духами, сладкими и навязчивыми. Артём опустил стекло, впуская сырой октябрьский воздух. Тот самый запах прелой листвы и дождя.

Ромашка. Она пахнет ромашкой.

Он вдруг понял, что даже спустя почти месяц после ухода продолжал скупать в супермаркете её любимые молочные йогурты, машинально ставил в корзину и только на кассе вспоминал, что ему они не нужны. Что её не будет рядом за завтраком. Что в его холодильнике теперь только мужская еда: яйца, пельмени, колбаса.

Чувства угасли?

Артём тряхнул головой, завёл мотор и выехал на пустую ночную дорогу.

Где-то глубоко внутри, под слоем самоуверенности и гордости, начинало зарождаться сомнение. Пока ещё крохотное, как семя, брошенное в мёрзлую землю. Но ему суждено было прорасти.

Развод был тихим.

Они встретились в здании суда в середине октября. Серый, ветреный день, листья лежали на асфальте мокрыми коврами. Яна пришла в простом чёрном платье, которое носила ещё на работу, и с волосами, стянутыми в тот самый узел, который он когда-то называл«её короной». Она не красилась. Или красилась, но так скупо, что он не заметил.

Артём стоял у входа, сжимая в руке папку с документами. Он пришёл первым. Хотел, чтобы она не ждала его на ступеньках, не мёрзла, не думала, что он опоздает. Это было единственное, что он мог для неё сделать теперь.

Она подошла, и они встретились глазами. Он не узнал её, точнее, узнал, но не ту Яну, что была раньше. Она похудела. Под глазами залегли тени. Яна держалась прямо, но эта прямота давалась ей таким усилием, что Артём почувствовал укол где-то под рёбрами.

Но сильнее всего изменился её взгляд. Раньше голубые глаза Яны, даже когда она обижалась или грустила, излучали свет. Теперь они были пустыми, как выцветшая акварель. Она посмотрела на него, и он почувствовал себя невидимым. Её взгляд прошёл сквозь него, задержавшись где-то в пространстве за его спиной.

— Привет, — сказал он тихо, пристально вглядываясь в её лицо.

Он надеялся поймать хоть одну живую эмоцию. Искру обиды, огонёк злости, тень растерянности, что угодно, что сказало бы ему:

«Я всё ещё здесь, я ещё что-то чувствую».

Но её взгляд оставался отсутствующим, словно перед ним была не женщина, которую он когда-то целовал, а её бледное отражение.