Откуда у него мамино ожерелье? Мое сердце болезненно колотится в груди с каждым шагом, приближающим меня к истине.

Я выхватываю ожерелье из рук Артура.

— Где ты… — мой голос дрожит. Я не могу подобрать правильные слова.

— Эдгар, пришло время вернуть тебе память, — с состраданием говорит Артур, кладя руку в перчатке мне на плечо. — Ты хочешь вспомнить сейчас?

Вблизи он кажется гораздо выше. Его серые глаза мягкие, и в них — целый мир жалости. Позади него я вижу Люсину: к ней вернулось ее обычное равнодушное выражение, хотя лазурные глаза пронзает светло-голубая боль.

— Я хочу вспомнить…

Я не то чтобы хочу — это острая необходимость. Произошло нечто ужасное. От этой мысли мне становится холоднее, чем секунду назад. Артур наклоняет голову и снимает перчатки, бросая их на землю. Он прижимает ладони к моим вискам.

— Ты готов? — спрашивает он, и его глаза начинают светиться. Белое кольцо окружает его зрачки. Я вглядываюсь в них, завороженный, и киваю. — Мне жаль, — шепчет Артур.

Яркий свет застилает мне зрение.

Я больше не чувствую снега на голенях и ветра за спиной. Запах свежих сосен исчезает. Свет опадает, и я оказываюсь брошенным в темноту, в небытие, стоя в полном одиночестве. На задворках сознания шевелится мысль: Он только что убил меня? Это и есть смерть?

Я протягиваю руку в темноту, в пустоту. К моему удивлению, рука натыкается на что-то твердое.

— Ай. — Я морщусь и потираю руку, на этот раз осторожнее вытягивая ее вперед. Я кладу ладонь на предмет и провожу ею по краям и поверхности. — Это… мой комод? — Как только я это произношу, тьма поднимается, словно покрывало.

Я стою в своей комнате.

Волна облегчения захлестывает меня. Всё это было сном? Я, черт возьми, сошел с ума, и все мои недавние приключения — просто какой-то психотический срыв? Я вздыхаю и бросаюсь к двери, останавливаясь, чтобы взглянуть в зеркало на стене. Я замираю при виде собственного отражения. Мои волосы длиннее, чем я помню, спутанные, с застрявшими в них листьями. Мое тело исхудало, а тактическая экипировка, прилипшая к костям, грязная и мокрая. Я протягиваю руку и касаюсь ткани жилета.

Она самая что ни на есть настоящая.

Это реальность. Должно быть, это и есть восстановление памяти. Ха…

Я издаю кудахчущий смех, от которого меня самого пробирает дрожь. Слезы текут по щекам, но я не могу перестать смеяться. Мой рассудок ускользает, я чувствую это. Но что меня преследует?

Это за дверью?

Через несколько мгновений мне удается взять себя в руки, и я выхожу в гостиную.

Молодой человек сидит на диване, глядя в окно. Он все еще в пижаме, прижимая телефон к уху. Я узнаю пижаму и растрепанные волосы этого парня. Это я.

Так вот как работает восстановление памяти.

Я осматриваю кухню, но не вижу ни мамы, ни папы. Парень роняет телефон, и я перевожу взгляд на него, пытаясь разглядеть, на что он смотрит снаружи.

Я вижу своего отца, стоящего посреди дороги, словно у него перехватило дыхание. Он тепло улыбается мне, протягивая руку в жесте утешения. Но это больше похоже на прощание.

Мое сердце сжимается и переворачивается от нахлынувшего чувства.

Я уже видел это раньше.

— ПАПА! — кричу я во весь голос. Мои руки взлетают к окну, и я бью по стеклу, чтобы заставить его отойти.

Нет, нет, нет, нет.

Мои глаза отчаянно цепляются за последнюю улыбку отца — сияющую, посылающую любовь молодому человеку рядом со мной. Тот глупый парень улыбается в ответ, прижимая ладонь к стеклу.

— Папа, нет. Папа, ты должен уйти! Ты не можешь там стоять. Ты должен уйти! Ты должен уйти! — Я снова бью кулаками по стеклу, но он, черт возьми, не слышит меня. Слезы льются по моим щекам. Меня сейчас вырвет.

Огромный грузовик на высокой скорости сносит его, словно его и не было. Словно там не стоял человек, у которого была целая жизнь любви и советов для своих детей. Сила удара грузовика, уничтожившая его тело, посылает густую красную волну кровавого месива на окно, сотрясая сами стены — так же, как и мою душу. Густые куски плоти безжалостно сползают вниз, но слой кожи, отслаивающийся от стекла, выглядит куда хуже — дымящийся и рыхлый.

Я отступаю назад, дрожа и в ужасе хватаясь за лицо.

— Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. — Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в кожу головы. Боль вспыхивает в скальпе, но она ничто по сравнению с болью в сердце. Где мама… где, черт возьми, мама?!

Я почти забыл о призраке самого себя, который сидит неподвижно, с той же жалкой улыбкой, застывшей на лице. Кровь стынет в жилах от последовавшего за этим крика, и мы оба резко поворачиваем головы к входной двери.

Крик мамы.

Мое зрение застилает пелена, когда паника проникает в кости, но я спотыкаюсь и бреду к двери. Шок берет верх, тело инстинктивно движется к ней — на ее ужасающий зов о помощи. Я стою плечом к плечу со своим призраком. Его глаза остекленели, и он по какой-то жуткой причине не может перестать улыбаться. Словно его губы просто отказываются слушаться.

Я рыдаю и качаю головой. Пожалуйста, пусть это будет неправда. Пожалуйста.

Входная дверь распахивается, и вместе с ветром внутрь врывается дым. Мама стоит на пороге и падает на колени. Как только она касается пола, ее ноги чавкают, растекаясь по коврику, как мясной фарш, как гротескная красная каша. Я падаю назад и со всего размаха ударяюсь о пол гостиной.

Мои глаза горят, жар от этого красного месива жалит все чувства.

— Мой мальчик! — кричит мама, ее голос искажен и булькает. Кровавые слезы текут по ее лицу, челюсть дрожит. — Эдгар! — Ее руки взметнулись в воздух, она отчаянно тянется к моему призраку. Я цепенею, прижатый к полу; всё мое существо кричит мне: беги, это существо не может быть твоей мамой.

— М-мама! — воет призрак рядом со мной. Он заставляет себя ползти к ней, а я просто смотрю, потому что не могу сделать ничего другого. Руки призрака шлепаются в горячую жижу на полу. Его губа дрожит, когда он вглядывается в мамино лицо.

— Эдг-аар… — мамин рот пузырится кровью. Ее руки все еще тянутся к нему, безмолвно умоляя, чтобы он принял ее дрожащие объятия.

Может ли боль изменить тебя, Эдгар?

Слова Терры проникают в меня, и мурашки ползут по рукам.

Мой призрак прекращает ползти, когда мамины пальцы почти касаются его лица. Весь дрожа, он шепчет:

— Мам… я… я боюсь. — От рыданий его дыхание становится неровным. Я больше не могу смотреть на ее окровавленное лицо, на влажный красный пол, на котором я сижу, или на окно, забрызганное плотью отца.

Я закрываю глаза и вспоминаю их такими, какими они были мгновение назад. Это не по-настоящему. Этого не происходит. Мои пальцы скользят по гладкой плитке, кровь забивается под ногти. Мое тело сотрясает яростная дрожь.

Но это произошло.

Мамины глаза вытекли из орбит и стекли по щекам. Ее некогда прекрасные зеленые глаза, которые были для меня целой вселенной, исчезли.

Исчезли, как и я сам.

Кровь сочится из её обнаженных десен, когда она хрипит: «Я… лю… лю…».

Глаза моего призрака закатываются, и его тело падает назад.

Я безвольно опускаю руки вдоль тела, наблюдая, как мама сгорает. Я видел всё… Я видел. И что-то внутри меня безвозвратно ломается.

От неё остались лишь ожерелье в луже горящих костей да череп, на котором еще сохранились пряди черных волос. Я видел этот самый череп в руках призрака в За’Афиэле. Теперь зуд на задворках сознания обрел смысл. Правда, которую я забыл, рвалась на свободу. Требовала, чтобы я вспомнил.

Я заставляю себя подняться над расплавленными останками матери. Зубы сжаты так сильно, что я слышу, как они трещат под давлением.

Входная дверь тихо открывается. Я поднимаю взгляд и вижу солдат, стоящих на пороге. Их эмблемы ярко вспыхивают: символ Хейры — золотая корона с буквой «H», заключенная в круг. На них белая тактическая экипировка, лица скрыты зимними масками.