Весь остаток дня мы карабкаемся по склону горы, делая лишь короткие перерывы на ротацию, а потом снова возвращаемся к медленному ползанию вверх по Запретному хребту. Ветер здесь неистовый, он бьет по бортам грузовика, сотрясая, кажется, весь склон.

Я поднимаю голову и смотрю на остальных: они с трудом преодолевают подъем, головы опущены, чтобы укрыться от хлещущего ветра, ноги едва волочатся. Мартин почти не держится на ногах, и я придерживаю его рукой за бок, помогая двигаться.

Я снова опускаю голову. В таких условиях мы потеряем еще больше людей.

Я стискиваю зубы, когда голос Каллоса шепчет в закоулках моего сознания: «Боль… она меняет тебя». Мой свободный кулак крепко сжимается в кармане куртки, пока я беззвучно проклинаю фернестийцев.

В груди разгорается гнев из-за тех ужасных вещей, что они совершили. Я пытался выкинуть это из головы, потому что от увиденного мозг может сгнить прямо в черепной коробке, как у Мартина.

Зуд ворочается под кожей, холодный снег липнет к одежде и обжигает пальцы ног. Эта боль лучше, чем вообще ничего не чувствовать.

Перед глазами всплывает образ матери, чье тело вмяло в асфальт, мои руки, испачканные в её плоти… Я роняю безмолвные слезы, глаза горят от ярости. Отвратительные фернестийцы. Я покажу вам истинный ужас — я покажу вам, что такое настоящая боль.

— Финн! — шипит Корвус, его тон резок.

— А? — я перевожу взгляд на него. Мои друзья смотрят на меня, не мигая, среди ветра и снега. Рука Кая бешено дрожит, он делает нетвердый шаг назад. — Что? Что не так? — Их шок заразителен. Я осматриваю свою куртку и штаны — нет ли крови или чего еще. Мартин выглядит настороженным, и это беспокоит меня еще сильнее.

— Т-твои руки, — хрипит Кай, его глаза расширены от ужаса.

Мои руки светятся тем самым светом, что исходил от Каллоса в тот жуткий день, когда он сжег тех людей, только мой свет темнее, это теплое свечение, а не его ослепляющее сияние.

Мои руки горят, словно огонь глубоко внутри меня наконец прорвался наружу.

И, черт возьми, это приятное чувство.

Ярость и огонь ведут войну в моей душе, и темная мысль прокрадывается сквозь меня, смещая что-то под кожей и костями.

Убить их.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на того ублюдка-солдата позади нас.

Он уже заметил мои светящиеся руки и кричит, призывая на помощь, прежде чем я успеваю сделать хоть что-то. Весь караван останавливается.

Низкий голос солдата обрывается, когда я сбиваю его с ног, впечатывая в камни и снег. Ненависть пульсирует в моих венах, и я позволяю ей полностью завладеть мной.

Это упоительно. Это та самая свобода, к которой я всегда стремился. Я хочу пустить кровь всем, кто причинил зло моему народу.

Я стискиваю зубы, и безумная улыбка расползается по моему лицу. Кай позади меня ахает.

— Финн… остановись! — кричит Корвус. — Они идут, прекрати! Они убьют тебя!

— Финн — что ты делаешь? — голос Мартина разбивает мне сердце. Это первый, черт возьми, раз, когда он заговорил за неделю. Это и есть та гниль, которую принесли нам фернестийцы. Раны, которые никогда, мать их, не заживут.

Я игнорирую мольбы друзей. Мои уши наполняются ужасающим треском.

Существую только я и этот солдат. Его глаза, полные ужаса, отчаянно ищут помощи, пока он бьет меня кулаками.

Тихий голосок заглушает все просьбы и топот приближающихся ног. Он шепчет мне искаженными тонами: «Покажи ему боль».

Мои глаза пылают яростью, и я сжимаю руки на горле человека. Мир вокруг замирает в параде тьмы и крови.

Почему я убиваю его?

Мои светящиеся руки сжимаются еще сильнее, и лицо солдата сереет. Вены вздуваются на его шее и лбу, рот открывается в беззвучном крике.

Я злобно смеюсь и сдавливаю шею ублюдка еще крепче.

Почему я убиваю его?

Через несколько мгновений голова перепуганного человека отделяется от тела.

Хлоп.

Кровь брызжет на снег и горячей струей окропляет мои щеки. Я откидываюсь назад, сидя на трупе; ярость удовлетворена и снова оседает в груди. Но мои глаза широко раскрыты, они ищут хоть какого-то облегчения от накатывающей паники.

Что я наделал?

В этот момент звуки реального мира пробиваются сквозь пелену: вопли, крики ужаса. Я поднимаю взгляд к небу. Снег медленно опускается из темных туч, и в памяти всплывает другое, более светлое воспоминание, приносящее секундное облегчение.

Терра и я — мы дети. Она тайком пробиралась ко мне домой. Она знала, что меня мучают ночные кошмары, и всегда была рядом, чтобы успокоить мой хаос, хотя даже не догадывалась, что его вызывало.

Глупые дети, живущие счастливой, беззаботной жизнью.

Горячая слеза катится по щеке, когда я смотрю через плечо на приближающихся солдат. Что происходит? Мои друзья в ужасе смотрят на меня, а к нам направляются фернестийцы, и среди них — Каллос. Я опускаю взгляд на свои руки. Они в крови, все еще сжимают шею обезглавленного трупа.

— Оу, — шепчу я самому себе.

Злобная усмешка расползается по моему залитому кровью лицу. Я убил человека. Убил его так, будто это ничего не стоило.

Это было так легко.

Я отпускаю ту часть себя, которая цеплялась за прошлое. Я должен — пути назад больше нет.

Моя мать мертва. Все, кто остался дома — мертвы. Они не исцеляются где-то там. Я больше никогда их не увижу. Они все мертвы.

Я отбрасываю воспоминание о теплом детстве с Террой. Всю надежду, за которую я держался, я отпускаю навсегда.

Меня бросили в кузов пустого грузовика, оставив Каллоса сторожить выход. После того, как я убил того солдата, почти ничего не происходило. Каллос подошел ко мне один и связал. Я не стал сопротивляться, потому что черта с два я смог бы одолеть их всех. Я до сих пор в шоке от того, что смог оторвать тому парню голову — что бы они с нами ни сделали, это наделило меня невероятной силой.

Весь караван остановился, чтобы перераспределить людей. Командор Рой приказал везти меня одного в головном грузовике, следующем прямо за машиной командования. В груди немного щемит от чувства вины за тех, кто раньше ехал в этом кузове — теперь им всем приходится идти пешком в метель.

Прошел уже час или два, а Каллос не проронил ни слова, он просто смотрит на меня с отсутствующим выражением лица. Мне плевать. В голове пульсирует, и я не чувствую ни капли сожаления о содеянном.

Я прикусываю губу, и рот наполняется привкусом железа. По крайней мере, это заставляет меня хоть что-то чувствовать. Зуд снова ворочается под кожей. Ему нравится кровь, расцветающая на моем языке.

— У меня будут неприятности за то, что я пришил ту фернестийскую крысу? — шиплю я, обращаясь к Каллосу.

Он сужает свои ярко-золотые глаза, глядя на меня, но молчит.

Я усмехаюсь:

— Что такое? Советы закончились?

Каллос ничем не отличается от остальных. Он помогает фернестийцам, а значит, в моих глазах он такой же злодей. Скольких людей его руки превратили в прах?

— Думаешь, ты всё знаешь, а? — холодно рычит Каллос. — Считаешь, что твой гнев оправдывает убийство? — Он фыркает и одаривает меня леденящей душу улыбкой.

Меня заливает краска стыда от его слов. Я отворачиваюсь, фыркнув. Грузовик трясется, наезжая на кочки.

— Ты всего лишь ребенок. Не усложняй жизнь своим друзьям.

Я резко поворачиваю голову и скалюсь:

— Мне девятнадцать, и даже не смей говорить о них!

Ярость проносится по всему телу и оседает глубоко в груди.

Каллос снова улыбается и небрежно откидывается назад. Он ни капли меня не боится.

— Кажется, я советовал тебе не заводить друзей. Ты только навлечешь на них больше горя, если продолжишь так себя вести.

— Я разорву каждого из вас на куски, как того парня, — рычу я. Я не позволю причинить им вред. Я готов принять пулю за любого из них. Я еще не понимаю, что за сила скрыта в моей плоти, но как только я её обуздаю — я всех спасу.