— Так точно — люди, — согласился старшой. — Хлопцы, остановись!

— Эх! — Рябов принял из чьих-то неловких рук гитару. — Заказывай!

Говорили, что у него идеальный слух. Говорили, что большой талант, советовали учиться. А Толику просто нравилось играть — и только.

Гитара ворковала, рокотала, плакала. Давно был перекидан в вертолет утеплитель, а заказы все сыпались:

— «Балладу о свечах»!

— «Отговорила роща…»

И длиться бы песням нескончаемо, если бы не пилоты.

— Концерт окончен, — сказал строгий Никоненков и расщедрился на комплимент. — Вам, товарищ Рябов, в филармонии работать надо, а не комаров здесь кормить.

— Рябов! — возликовал хозяин гитары. — А я про тебя в Уренгое наслышан. Вот только послушать там не довелось.

Компания будто взорвалась:

— Еще прилетай!

— Командировку выпишем!

— Ой, почему я замужем!

Напоследок чьи-то дюжие руки закинули на борт двух от души загулявших стропалей.

— Ценною бандеролью отправь!

Лопасти отсекли еще много хорошего, сказанного Рябову в напутствие. Но с него и так было довольно. Моргал в смотровое окошко. Машущая и пляшущая компания виделась смутно: работать без очков со шлаковатой не следует.

Вымытый, вычищенный, подзаправленный «Урал» заигрывал с солнцем смотровым стеклом, рвался в дорогу, как застоявшийся конь. Вернувшиеся в лоно трезвости гуляки-стропали с совестливой старательностью накрывали в кузове утеплитель брезентом.

— Левый угол прикрой, чтобы в грех не вводил — торчит.

— Твоя правда. Увидит кто — не устоит.

— Да, такая штука дефицитней водки!..

Пожидаев давал Рябову последние напутствия:

— Назад пойдете новой дорогой. Это километров на двадцать побольше, но во времени выиграете: дорога идет посуху, грунт хороший. Следует, пожалуй, быть повнимательнее на одном участке. Дорога там делает колено — увидите горелый лес. На всякий случай: в двух километрах западнее от того места находится девятая буровая. Но, надеюсь, все будет в порядке. — Пожидаев улыбнулся и снял с плеча курковку. — Пожалуйста, передайте это Мишину, брал у него поохотиться. Стоит на предохранителе: заряжено. Может, дорогой разживешься дичью. Ну! — Пожидаев протянул руку и вдруг клюнул себя в лоб пальцем. — Склероз! Чуть было не забыл. Возьмите эту грамотку. Сегодня к вечеру нас здесь уже не будет. А в грамотке расписаны рабочие частоты для связи на новом месте. — Он оглянулся: — Ш-ш-ш-ш! — подмигнул и сунул Рябову флягу. — В нарушение сухого закона — тоже на всякий случай. Но, надеюсь, не пригодится. До свидания! — сильно сжал Толику руку.

В кабине Рябов обнаружил мешочек кедровых шишек — отборные, ядреные, в янтарных бисеринках смолы. Оглянулся — поклонник его таланта из Приобска отвесил изящный артистический поклон. Запуская мотор, Рябов не удержался, нюхнул из фляжки — ого, чистенький! Дал газ. Пожидаев указал рукой вдоль просеки. «Урал» резко взял с места.

— Приезжайте в гости! Спасибо за все-е-е! — прокричал Толик из кабины.

Он несколько раз оглядывался. Пожидаев, ухари-стропали, круглоголовый поклонник, радист Володя смотрели вслед.

«Урал» продрался между двух древних елей на дорогу. Лапы их выгребли из поля зрения ставших ему близкими людей. Сухая, укатистая дорога текла под колеса грузовика. Под стать ей — такие же ровные, приятные — текли в голове Толика мысли — о хороших людях, о небывалом урожае кедра (а значит, быть знатной охоте), о том, что по такой дороге до Октябрьска самое большое пять часов ходу. Можно успеть в баню, ставшую после возни с утеплителем нестерпимо желанной.

День между тем шел на убыль. Небесная голубизна начала приобретать оттенок кипящей стали. Отяжелевшее солнце катилось вслед за машиной по верхушкам деревьев, набирая все более спелый цвет. «Засветло бы проскочить то место, о котором предупреждал Игорь Дмитриевич, а там, считай, дома», — прикидывал Рябов и, послушный его нетерпению, «Урал» жестко вписывался в повороты.

Нет, никогда не привыкнуть Рябову к здешним краскам. Может, это одно из таинств северного колдовства? Может, это здесь людей и держит? В Донбассе если уж закат, то тучный, кровавый — полыхает на полнеба. Здесь краски нежные, пугливые, тающие. Им и названия-то нет. По прихваченному дымкой горизонту как бы разлит гранатовый сок. Чем выше, тем смелее дымчато-сиреневый оттенок. Дымок постепенно уходит, сиреневый оттенок отцветает, размывается. Сплети понятия «вечность» и «бездна», спроси у Рябова, какого это цвета, и он укажет на небо над головой. Оно постоянно меняет окраску, перестраивается, завораживает. Смотреть на него можно бесконечно, как на огонь. Быть может, тоска по нему и гонит Рябова оттуда, с запада, в этот богом забытый угол?

Толик помотал головой. Тьфу ты, наваждение! Чаща стала плотнее, подступила к дороге, начала ее душить. Дорога, будто пытаясь вырваться, вильнула и кинулась вниз… Вот оно! Поворот почти на девяносто градусов, отстойник грязи, чахлый, раздетый огнем лес. Рябов надел болотники, вышел из кабины. Тихо. Дурным голосом вскрикнула птица. Толик поежился — лешачье царство! Однако надо соображать, что делать. Цепляясь за кусты, он прошел вдоль топкого места обочиной — метров пятьдесят, не больше получаса. Дальше, от самого поворота, дорога посуху брала на подъем. Толик сплюнул и облегченно рассмеялся. Всего и делов-то! Вон следы чьих-то шин во мху. Значит, есть объезд. А мы дадим еще глубже в лес, срежем колено.

Рябов отогнал машину назад и круто дал в сторону. Захрустел под колесами хвойный молоднячок. Теперь только не сбрасывать скорость! Сосны! Петлять между стволами — поищи-ка ему равного! Мотор гонит в чащобу застоявшуюся тишину, летит назад изжеванный колесами мох. Там, правее, что-то вроде ягельника, а значит — песчаник, сухо! Туда! Рябов двинул рычаг передачи, крутнул руль. Мотор поперхнулся, под колесами хлюпнуло. «Топь!» — Догадка, как искра, пробила моэг.

Трясина вздохнула, икнула и отрыгнула зловонный пузырь. Рябов взял рычаг передачи на себя, выжал газ до отказа. Болото охнуло и выбросило стайку мелких пузырей. «Все, хана!» На полу кабины образовалась лужица коричневой жижи. «Ряску за ягельник принял. Эх ты, дырка!» — корил себя Рябов, выбираясь наружу. Он прихватил с собой ружье, повесил его на шею, залез на радиатор, примерился, прыгнул в сторону можжевельниковой поросли — там начинались кочки. Погрузился чуть выше колена, ухватился за ветки, выбрался на сухое. Некоторое время сидел оглушенно. До слез было жалко волнений, трудов, бессонных суток, а главное — выстраданного, бесценного в этих местах утеплителя.

«Урал» погрузился по самые борта, он сидел в болоте, задрав нос. «Глубже вроде бы не должен, — прикидывал Толик. — Ну, а если все-таки еще подзасосет? Чем тогда тянуть? В двух километрах западнее — девятая буровая», — вспомнились ему слова Пожидаева. «Да, надо идти, — решил Рябов. — Видать, не для меня гладкие дороги. На роду написано мыкаться». Он подобрал сухую лесинку, обломал сучья и, прощупывая перед собой болотину, добрался до кабины, где хранился трос. Один конец его Толик захлестнул за бампер, другой для страховки — за сосну и пошел на зацепившийся за кромку леса ломтик солнца.

Небо приподнялось, раздвинулось, и его сковало ледком. Слабо мигнула первая звездочка. Лес угрожающе сомкнулся, контуры предметов начали приобретать нехорошую двусмысленность. Вон из-за дерева тянется лапой костлявое страшилище. Рябов вздрогнул и потянул курок.

«А-а, чтоб тебя, коряга! Нервы, Анатолий Степанович, нервы!» Сунулась под ноги кочка. Рябова бросило вперед, сбоку больно наддал в плечо сучок, треснула лесорубка. Хорошая была куртка. Рябов выругался длинно, с закруткой. «Ша! Хватит! Приеду — сразу заявление на стол. Подыщите другого такого дурака! Во вьючного осла человека превратили! Окопались там, болтать и обещать мастера, а как потребуешь свое, законное, сразу вилять начинают! Начальнички-шаромыжнички!.. Иду… Куда иду?.. Запад — понятие широкое. Десять километров вправо, влево — все запад…»