До школы было далеко. Вернувшись с занятий, Колька заставал бабку в постели. У нее болели ноги, и, переделав все дела по хозяйству, она ложилась.

Стоило Кольке сесть за уроки, как бабка громко говорила:

— Колька!

— Ну? Чего тебе?

— Глянь в окно.

— Вот еще!

— Глянь! Кто-то идет.

Странно, но каким-то образом бабка чувствовала, что сейчас кто-то должен пройти по дороге перед их окнами. Нередко она даже угадывала кто именно.

— Лежи, бабка. Какая тебе разница кто, — весело отвечал Колька. — Идет и идет. Тебе-то чего?

— Глянь, паршивец, тебе говорят!

— Ну, дочка Семенихи идет.

— Так я и знала, — удовлетворенно произносит бабка. — А чего несет-то, разглядел?

— В мешке чего-то. Шевелится.

— Поросенка у Гусятниковых купили. Сказывала Семениха, по дешевке. Вот, господи, купили! А без молока как будут? Корову-то продали. Одно слово, дурная голова ногам спокоя не дает…

Когда наступали сумерки, бабка не забывала перекреститься перед сном. Как она говорила, «с белым светом попрощаться».

— Бабка, чего с ним прощаться, — заметил как-то Колька, — завтра опять светло будет.

— Может, будет, а может, и нет… — сердито ответила бабка.

— Да это же явление природы! — рассмеялся Колька.

— Явление… — бабка погрозила пальцем. — Я вот тебе сейчас ухи поотверчу, уразумеешь у меня, какое такое явление.

Колька знал, что бабка может схватить за ухо, и потому дальше помалкивал. Помалкивал и тогда, когда бабка вспоминала свою дочь — Колькину мать, вспоминала его отца…

— Непутевый он у тебя какой-то. Ох, непутевый, — повторяла она, вздыхая. — И хоть бы словечко-то написал… Это сыну-то родному…

Но не совсем так все было. Дорофеев-старший несколько раз наездами виделся с сыном. Правда, это бывало всегда в спешке, чувствовалось, что он побаивается бабки, ее возможных расспросов. Но та каждый раз только угрюмо молчала. И эта ее угрюмость приводила Дорофеева-старшего в еще большее замешательство. Выложив на стол мятые деньги, свертки, он поминутно смотрел на часы и наконец, спохватившись, торопливо прощался, бросив перед уходом:

— Ну, скоро нагряну.

И исчезал. Исчезал надолго.

Со временем Колька устроился на работу и перешел в вечернюю школу. Однажды, среди белого дня, он прибежал домой веселый, возбужденный. Войдя, грохнул на стол бутылку вина.

— С праздником вас, Евдокия Васильевна!

— С каким таким праздником? — нахмурилась бабка. — Первомай, что ли? Так он прошел давно. Не рано ли, внучек, к посудине потянулся?..

— Стой, бабка! Ты знаешь, кто перед тобой?

— А бес тебя разберет!

— Ты поосторожней. Ко мне чтоб теперь с почтением, слышишь? Перед тобой, бабка, стоит машинист башенного крана у-нэ-рэ номер шестнадцать города Тотьма Николай Борисович Дорофеев. Сегодня корочки получил. — Колька развернул перед бабкиным носом новенькое удостоверение.

— Разважничался-то, разважничался. Ну прямо как отец бывалочи. В начальники, что ли, выучился?

— Нет еще, бабка. Я пока машинист. И то не плохо.

— Какой еще такой машинист? С паровоза, что ли?

— Сама ты, бабка, с паровоза! Накрывай на стол, объяснять буду.

Бабка выпила рюмку, раскраснелась. Всем своим широким и рыхлым телом она навалилась на край стола. Тяжело и горячо дыша, она смотрела в бумагу, по которой Колька водил карандашом.

— Ну и кто ж это цыпляет твои доны?

— Не доны, бабка, а поддоны! Цепляет стропаль. Специальность такая. Я и на стропаля, между прочим, тоже сдал.

— Ишь, прыткий какой…

— А ты как думала! Денег теперь получать буду — не сразу и сосчитаешь. Давай, бабка, корову купим, а?!

— У, бахвал бесстыжий! — Бабка потянулась к Колькиному уху. — Дай оттаскаю, пока не заматерел. Корову… Мне с курами да с утками не управиться, а он корову…

— Нет уж, хватит, — увернулся Колька. — Ты, бабка, лучше приходи на стройку глянуть, как я с делом управляюсь.

— С де-елом… — передразнила бабка. — Где тебе, шалопаю…

— Да какой же я шалопай? — чуть было не обиделся Колька.

— А то нет?!. — брякнула бабка. И, уже не найдя побрякушки поувесистей да поуколистей, тихо сказала: — Не поеду я со своими-то ногами…

Но бабка все же выбралась в центр. Нашла ту стройку. Спросила, чтоб ей показали «мово Кольку».

— Это ж какого Кольку? У нас их много, — услышала она.

— У вас их много, а у меня один. Мне давайте, который Дорофеев Николай Борисович.

— А-а!.. — рассмеялись люди. — Вон он! Узнаешь, бабка?

На высоком стальном шесте виднелся стеклянный скворечник. Внутри кто-то двигался.

— Это он, што ли? — обернулась бабка.

— А то кто же?!.

— Дорофеев! Эй, Дорофеев, к тебе гостья!..

Колька высунулся из окна, что-то крикнул, зазвенел в звонок.

Бабка всплеснула руками.

— Это кто ж его, батюшки, туда затащил?!

— Сам, бабка! Сам залез.

— Са-ам?! И долго ему там кукарекать?..

Бабка говорила серьезно, испуганным голосом, и невдомек ей было, чего это вокруг смеются.

— Кукарекать ему там до конца смены!

— Ты, бабка, смотри, что твой внук вытворять будет!..

Вечером Колька спросил:

— Ну, как?! Видала?..

— Видала, — ответила бабка. — Уж больно, Коль, высоко, а?

— Да уж. У самого носа твоего бога. Выше только на самолете.

— Ну ты, самолетчик!.. — рассердилась внезапно бабка. — Бога всуе не поминай. Не твоего ума это дело.

— Прости, бабка, виноват. Руби голову.

— На земле сколь хошь всякой работы, — не сразу оттаяла бабка, — а тебя вон куда занесло. А как свернешься оттуда, с облаков-то, и костей не соберешь.

— Не упаду, не бойся. У нас закон: ветер три балла — с крана долой.

— Зако-он… трепало… А я и не боюсь. Я так просто, — с вызовом сказала бабка.

Пришла пора Дорофееву-младшему идти в армию. Провожала его бабка. Уткнувшись лицом в его плечо, она тихо всхлипывала. Бабушкиных слез Колька не ожидал. Не раз она, с каким-то спокойным удовлетворением, повторяла:

— Ну вот, скоро выметут тебя в солдаты. Уйдешь, родименький. Одна останусь. Ти-ихо будет в доме…

— И не вспомнишь?

— А чего вспоминать-то?

— И скучать не будешь? По мне-то?.. — недоверчиво спрашивал Колька.

— Не бу-уду…

И вот теперь Колька старался высвободиться из ее рук.

— Ну что ты, бабка? Ну будет тебе. Ну как над покойником прямо… А говорила? За ухо бы, что ли, оттаскала, а?

Бабка улыбалась сквозь слезы.

— Болтун, ой болтун… Ты, Коля, это… чего я настряпала, сам ешь. У других матки с батьками…

— Ладно, бабка. Ясное дело, сам.

— И просись на земле служить, слышишь? Земля — она родная. В вышину-то не лезь. Там если на самолеты или чего, так ты скажи, что головой слаб. Скажи, не выносит она у тебя…

— Верно, бабка, так и скажу. Пора мне.

Сбылись бабкины чаянья. Он служил на земле. Больше того, он сидит сейчас на берегу озерца в летний жаркий день. И рядом отец.

Но трудно говорить человеку с человеком, если один из них намного старше другого, если они давно не виделись, если один из них — отец, другой — сын. И слова при этом произносятся какие-то не те: пустячные, ненужные, от которых только тяжелеет на душе. Понимая это, оба смущаются, но замолчать было бы еще более тягостным.

— Служишь? — в который раз произносит Дорофеев-старший.

— Служу.

— Это надо… Тяжела?

— Служба-то?

— Да?

— Привык. Теперь легче.

— А поначалу-то?.. Небось туго приходилось?

— Бы-ыло.

— А стреляешь как? — неожиданно спросил Дорофеев-старший.

— Неплохо. У меня, — спохватился Дорофеев-младший, радуясь живому вопросу, — мишень одна. В казарме хранится. Моя…

— А ну-ка, сбегай принеси! — оживился Дорофеев-старший. — Нет, постой, Колюня! Потом. Дай наглядеться-то на тебя.

Помолчали, и снова, словно оборвалась живая ниточка:

— А начальство как? Командиры?..

— Ничего ребята.

— Командиры — какие же они ребята… Без замечаний, значит?..