— Ба, знакомые все лица! — Рябов подошел к костру, огляделся: четверо из СМП, мастер с буровой, три тетки из ОРСа, геодезист Нургалиев — все тутошние. Дружно потеснились, дали место у бревна. Рябов сел, сунул в огонь прутик.

— Давно не было?

— Пятый день, как кукукаем, — ответил Сашка и насторожился. — О, похоже, с Ханамыя «восьмерка» идет.

Остальные тоже прислушались.

Толик снисходительно улыбнулся. Откуда борт и когда сядет, он еще четверть часа назад знал. Эту науку только старожилы постигли. Но вот сядет ли? Рябов запрокинул голову. Снегопад кончился, облака слезли с верхушек сосен, полегчали и задымили в северную сторону. «Скоро вытянет эту хмарь, — соображал Толик. — Это хорошо. Но, с другой стороны, у антициклона свои капризы, вряд ли хлябь на дорогах в ближайшее время прихватит морозом. А это очень скверно».

Зуммерящий звук между тем становился толще, мощнее, перешел в ворчание, а затем в дробный грохот. Голубая стрекоза порвала дымящуюся пелену, легла в крутой вираж, дважды прошлась над просекой, затем стала снижаться.

— Ур-р-ра-а! — рванулось ей навстречу от костра. Это как бы насторожило стрекозу. Она зависла над площадкой, примериваясь, и осторожно коснулась колесами дощатого покрытия. С минуту переминалась на шасси, — щупала опору, лопасти кромсали воздух, гнали смерчи в глубь леса. Громыхал мотор, плевались лужи, секло хвоей глаза, дыбилась шерсть у собак, рвало одежду — некуда спрятаться. Натешившись вволю, винт лениво рассек напоследок воздух и замер. Квадратик стекла поехал в сторону, из кабины словно красно солнышко выглянуло — пилот Володя помотал головой, посветил улыбкой:

— Э-э-эй, живы тут?

— Живы, живы, помидор с ушами! — отозвался местный острослов Сашка.

Ватага бросилась на приступ вертолета. Началась обычная кутерьма. Кого-то брали, кого-то не брали. Кому-то позарез надо было в Радужное, а пилотам это не по пути. В отличие от прочих Рябов подошел не торопясь, вразвалочку.

— Привет, Володя.

— Здоров, Толян.

— Разлетались, значит.

— Угу, в двенадцать только порт нас выпустил.

— Выходит, Витьку я дождусь.

— Попробуй, — сказал Володя и прыснул.

— Чего это ты? — подозрительно спросил Рябов.

— Ничего, так себе, — успокоил его Володя. — Будет твой Витька, видал вчера его на заправке.

— Кого-что привез?

— Ножи для пилорамы. Да ваши вот, из управления, переселяются.

— Да? — Рябов поспешил в хвост.

Вертолет распахнул свое душное брюхо — шла выгрузка. Кто бы ты ни был, но если пришел борт с грузом, подставляй плечо — так здесь повелось. Рябову сунули в руки дряхлый фикус.

— Принима-ай!

Потом последовали тюфяк, детская кроватка, что-то там еще. Словом, запрягли. А Володька только покрикивает:

— Шевелись, шевелись, полетное время — оно казенное!

Вот лопасти уже снова начали рвать воздух, сбивая его в плотную, упругую массу, которая стенкой пошла на лес, подхватывая все на своем пути. Возле самого лица Рябова метнулись чьи-то широко распахнутые глаза.

— Детей подержите, пожалуйста.

Теплые, доверчивые ручонки оплели его шею, в несу защекотало от запаха молока и чего-то еще, очень домашнего. Мотор взвыл в последнем усилии, Толик пошире расставил ноги.

— Барахло держите! — закричал он, заметив, как зашевелился и пополз в лужу тюфяк.

Поздно. Над лужами полетели клочья бумаги, тряпки. Оранжевой птицей взметнулась выше сосен косынка. Толик погрозил кулаком уходящей в тучи стрекозе.

— Сапожники!

Небо насупилось, одинокая снежинка-разведчик обошла по кривой площадку, резко засвежело.

— Рябов, гужуйся рядом, — закричал от костра остряк Сашка. Что еще ему оставалось: опять не улетел.

Разбрелись вокруг площадки за вещичками. Худенькая глазастая женщина упрашивала:

— Да перестаньте же, товарищи, мы сами, право, неудобно!

— К неудобствам теперь вам привыкать придется, — ворчливо заметил Рябов, выковыривая из грязи плюшевого барбоса.

— Не впервой, — улыбнулась глазастенькая.

«Симпатичная», — отметил про себя Рябов.

— Чьи будете? — зацепился вопросиком для начала разговора.

— Из управления геологии. Переезжаем.

Посеял гнусненький дождишко вперемежку со снежными мотыльками. Толик поежился.

— А с жильем как?

— Обещали. — Женщина опять улыбнулась доверчиво.

К ее ногам жались два гномика в потешных вязаных капюшончиках, глазастенькие, в мать. Рябов неуклюже сунул им барбоса.

— Вот.

— Мика! Мика! — защебетали гномики.

— Отстирается он, — гукнул Рябов и захрустел валежником.

«За болотом сяду», — сказал прошлый раз Витька. Надо было поспешать. С запада зазудел металлический комар. Толик побежал.

Нижняя половина почтового вертолета — защитного цвета, верхняя — красного, за что и нарекли его «красной шапочкой». «Если брякнешься, то сверху его разглядеть способнее» — так объяснил это художество Витька. Вот «красная шапочка» прошлась над головой и отдалилась. «Это чтобы я успеть смог», — подумал Рябов с той долей нежности, которая возможна на бегу. «Красная шапочка» вернулась, зависла и в акульем развороте нырнула вниз. Толик расстегнул лесорубку и поднажал.

На площадку он выбежал в самый раз — разгрузку уже заканчивали. Витька прохаживался вокруг своего почтаря, засунув руки в карманы щегольской кожанки. Голова благоухала бриолином, под глазом висело тухлое яичко.

— Ну-ка, ну-ка, чего это там у тебя? — нагнулся к лицу дружка Толик.

— Было дело под Полтавой, — скромно пояснил Витька. — Держи-ка! — сунул он пару бутылок. На одной был изображен стрелец с секирой, на другой — негритенок в шляпке с пером. — По агромадному блату и специально для вас.

— Народ вас не забудет, — сказал Толик. — Сядешь в Комсомольском — скажи трубоукладчикам, чтобы гитару мою забрали, когда из общежития будут уезжать.

— Сделаем.

«Красная шапочка» ушла на север. Рябов шел через болото, лаская в боковых карманах лесорубки бутылки, но желанной радости не испытывал: и в животе не теплело, и березовым листом уже не пахло. Отчего бы это? Задумался Рябов, а когда от мыслей своих очнулся, перед ним снова была первая вертолетка — сами ноги вынесли. Переселенцы из управления сидели на своих узлах. Детишки торчали из тряпья, как грибы. Рябова увидели — ручонками замахали.

— Дядя, дядя, у Мики ухо оторвалось!

Подошел — куда ж денешься.

— Вы никак зимовать здесь собрались?

Глазастенькая поплотнее запахнула пальтишко, улыбнулась почему-то виновато.

— Машину обещали.

— А там что? — ткнул Рябов пальцем.

Под листом ржавой жести громоздились кипы папок, рулоны бумаги, чемоданы.

— Документация, — сердито ответила толстая тетка.

Потяжелели облака, отмякло. Снег прекратился, зато заполосовал холодный дождь. Женщины развернули клеенку, накрыли детей.

— Та-ак, — оглянулся Рябов. — Обождите, я сейчас.

В кабинет главного влетел с разбегу.

— Потолок у тебя не течет? В окно не дует?

Губы главного дрогнули.

— Если насчет транспорта, то я уже распорядился.

Толик вышел, конфузясь. Хоть бы обругал или попрекнул его главный, а то эта улыбочка.

На улице дождь припустил вовсю. Сыро, мозгло — так жилы и вытягивает. Толик потоптался около крыльца управления, посмотрел на небо («Затемно надо успеть») и направился к гаражу. Сначала шагом, быстрее, быстрее… побежал. В каптерке щелкнул сторожа по картузу.

— Спишь, дед? Отворяй!

Тот заворчал, заворочался.

— Носит тебя в такую погоду.

— Давай, давай!

Дед проснулся окончательно.

— Ты же вроде в отгул ушел?

— Как ушел, так и вышел. Шевелись, некогда мне с тобой!

Сторож засуетился.

— Ужотко изловчусь, щас приспособлюсь.

Рябов достал из рундучка сапоги-болотки, бросил в кабину своего «Урала» на всякий случай. Проверил уровень бензина и крякнул. Уровень — ладно, не в количестве дело, а в качестве. Семьдесят шестой пополам с соляркой — вонючка, а не горючка. Он плюхнулся на сиденье, посигналил — поторопил деда. Створки ворот нехотя разошлись. Дед погрозил пальцем.