Рябов расстегнул на спальном мешке пуговицу и явил свой конопатый нос на свет божий. Холод тотчас ущипнул его, отчего разбежались по углам палатки остатки сна, затаились до следующей ночи. В палатке — полумрак, не защищенный кроной лиственницы угол намок и провис. Неужто?.. Рябов выбрался из мешка, отворотил полог — точно, не соврали ханты. Двадцать дней назад скулили и чесались у воды их собаки, старики показывали три раза по семь пальцев и хмурились. А сейчас угрюмое небо навалилось на верхушки кедрача и учинило тайге всеобщую побелку. Похоже, всю ночь сыпало, если судить по толщине покрова.

Не уставая ворчать на погоду, Рябов облачился в полотняную бельевую пару, туго запеленал ноги во фланелевые портянки, натянул брезентовые штаны в палец толщиной. Свитером и лесорубкой он в свое время разжился у вальщиков. Резиновые сапоги Рябов не уважает: земля через них тепло из ноги сосет и та же нога в них в момент сопреет. Сапоги у него яловые, армейские, на совесть пропитанные дегтем. В таких сапогах ноге тепло, сухо, вольготно. Рябов аж притопнул, до того ладно ему в тех сапогах.

Пригнув голову, он боком вышел из палатки. Сколько раз таким образом Рябову пришлось покидать борт АНов, когда он служил в десантах! Оттуда и вывез эту привычку. Шагалось легко, ягельник пружинил под ногами, накачивал в мышцы бодрости. Улица упиралась прямо в котлопункт. Впрочем, какая улица! Просто два балка и три палатки немножко потеснили сосняк. Ветер завернул и принес с котлопункта меню. Ноздри Рябова удовлетворенно дрогнули: будут оладьи.

Оладьи, точно, были. Пухлые, румяные, вроде самой Зины. Рябов одной рукой — в оладьи, другой — к Зине. Та бдительно увернулась, шлепнула его по руке полотенцем.

— Прибери лапки. Вас много, я одна.

— Такой, как я, тоже один, с другими прошу не путать. — Взглядом Рябов пригласил Зину докопаться до смысла им сказанного.

Та фыркнула, но посмотрела тревожно, а он уже — фунт презрения, знай себе наворачивает. Зина погремела на электроплите кастрюлями, казнила тряпкой нахальную муху и поняла, что проиграла. Подошла, тиснула Рябова бедром — развалился тут! — подсела.

— Согласна, парень ты с кислинкой. — Толик неопределенно хмыкнул. — Но как мне тебя от других отличить?

— А ты приглядись.

— Вот я и гляжу, здесь все разговоры с рук начинают, и ты туда ж.

— Так мужик я или не мужик?

— Во-во, то-то и оно, что му-ужик, а не мужчина.

— Да не один ли ляд? — Толик аж про оладьи забыл от удивления.

— Не оди-и-ин, — пропела Зина.

— Не нравлюсь? — спросил он упавшим голосом, явно сдавая позиции.

— Сидел бы ты тогда здесь!

У Толика отлегло.

— Но хотелось, чтобы было у нас красиво, как в стихах.

«Как в стихах» — это Рябову объяснять не надо.

— В другом месте я бы тебе цветов принес. А здесь… — Он глянул в окно и только рукой махнул.

— Так уж обязательно и цветы! — проговорила Зина с такой непонятной Рябову тоской, что он заторопился:

— Сейчас, сейчас, что-нибудь надумаем… — Ловить надо было синюю птицу мечты, а то ускользнет Зина. — Ага! Витька с «восьмерки» говорил, что в семьдесят пятое СМУ закинули польскую косметику, «Полена» какая-то. В кои-то годы бывает, бабы друг у друга волосья дерут. Духи там такие. Витька ими пахнет, как ромашка. Пойдет?

Зина усмехнулась:

— «Пойдет»! Не вещь важна — внимание.

— Так я со всем вниманием, — поспешно заверил Рябов. — Дороги сейчас, правда, такие, что сам черт ногу сломит. Но если сегодня выехать, то к утру обернусь.

Зина просияла.

— И ты поедешь? Из-за меня!

— А то стал бы я машину гробить.

У Зины потемнели глаза, дрогнули губы.

— Вот видишь, как все получается.

— Что?

— Завтра с утра Тоня, моя напарница из вагончика, табеля на подпись повезет. Дня в три это ей встанет. Одна буду…

— Ну?! — Рябов попридержал дыхание, не смея верить.

— Ты осторожней, как поедешь. Вернешься — ключ под крыльцом, на кирпичике.

— Ну Зин! — только и смог выдохнуть Рябов.

За окном трассирует снег, а здесь, в палатке, исходит жаром «буржуйка», в ногах возится лохматый ворчливый комок по имени Буран, и впереди целых три дня отгула. Не с неба они упали, Рябов наматывал их неделями бессонницы и адской тряски по ханты-мансийскому бездорожью. Заслуженный отдых, выстраданный. Как удачно все увязалось!..

— Рябов, в контору давай, начальство тебя обыскалось! — Ржавый голос мастера Григоренко отравой прошелся по настроению Толика.

— Ну чего орешь, не глухие!

Злиться на Григоренко невозможно, потому что с кирзачей его уже натекла лужа, ушанка-непотейка промокла. Мастер носом простуженно шваркает, к тому же еще оправдывается:

— Да я што, по мне хоть сутками дрыхни, только сказано было: без Рябова не возвращайся. Вот я и тут.

Толик поморщился.

— Хрен с тобой, пошли, — сказал он, вставая, а самого засосало нехорошее предчувствие: похоже, опять запрягут.

На улице хлестко стегнул ветер, разом выбил тепло из пор и складок одежды. Рябов выругался, глубже надвинул капюшон лесорубки и возымел желание смазать Григоренко по шее. Принесла нелегкая в такую погоду! Григоренко поежился, словно угадал желание Толика, а может, от того, что отчаянно намерзся в своей фуфайке-безворотке. Посмотрел Рябов на его ветром выжатые слезинки, стыдную, немужскую каплю под носом и передумал насчет шеи.

— Ты бы в тепло шел, ишь как скрючило, — посоветовал сердито.

Григоренко зажал пальцем ноздрю, стрельнул и помотал головой.

— Не, никак не могу. Пока бетон не схватит, я — никуда. — Посмотрел просительно: — Дойдешь один? А то мне надо еще бетономешалку подвезти.

— Топай, не сбегу, — усмехнулся Рябов.

Мастер круто отвернул в сторону, замотался в снежной сечке всей своей нескладной фигурой. «Не унесло бы, — подумал ему вслед Толик, — из легковесов… А попробуй разживись жирком на такой работенке!»

Рябов потоптал сапогами черничник, продрался сквозь низкорослый ельник и вышел к щитовому домику на сваях — конторе.

В коридоре пусто, обнаглевшие собаки не в счет — одна даже улеглась в приемной главного инженера. Рябов отодвинул ее ногой.

— И ты на прием записалась? Ну, а я не по записи.

Главный инженер строительного управления Мишин корпел над планом застройки участка. Рябов пошел к столу, отгребая пласты табачного дыма.

— Облака плывут, облака, — стихи ему даже вспомнились.

— Я тебя не стишки читать позвал, — сказал Мишин. — Садись! — Он помял лицо руками, посмотрел виновато.

Рябов понял, да и как не понять: не первый год знакомы.

— И не проси, не пройдет, если, конечно, только за этим позвал.

— За этим, — подтвердил Мишин.

— Между прочим, как я там по штатному расписанию прохожу? — скучно спросил Рябов.

— Водитель, — добросовестно ответил Мишин. — Классный водитель, — добавил уже от себя.

— Есть предложение исправить на «штатный козел отпущения», — предложил Рябов и сорвался на крик: — На этих дорогах зарубежная техника гробится, так что же от людей ждать — они не железные! Давай выжимай из них последнее. Этого добра у нас хватает.

Мишин дернул щекой, словно примеривался, и криво улыбнулся. Видать, на полную улыбку не хватало сил.

— Потому-то и позвал я тебя, Толя, что не хватает этого добра. Ох как не хватает, особенно здесь.

— Но я, почему все время я? Два месяца на сухомятине, забыл, как нормально спят! Отгулы выдрал в кино ходить? Да свалюсь потому что, свалюсь и не встану! Витька с хлыстовозом почему с моста сковырнулся? Да потому что загоняли, заездили! Какого парня угробили!

Мишин придвинул Рябову пачку сигарет, сам было потянул одну, но тут же щелчком вернул на место.

— С Виктором разбираются. И разберутся, будь уверен. Не о том сейчас разговор. Ты дома́, что у кузницы рубят, видал?

Рябов отвернулся к окну. Субординацию он понимает: звали — пришел. Что до прочего, то ему интереснее трясогузки за окном, чем пустые разговоры.