Я дал ему прикурить. Он положил руки на перила балкона и стал снова усмехаться и покачивать головой. Значит, он не понял, почему я дал ему в морду, когда он сказал, что его будущая жена уже знает все о Зое. Ладно, тем лучше.
Как всегда, я не мог до конца разозлиться на Борьку. Потому что, кроме того нелепого взаимного недовольства, которое разъединяло нас, было еще главное. Нет, не Зоя, наша совместная солдатская служба.
В те дни мы уже собирались демобилизоваться. Отполированные бляхи и мундиры со сногсшибательными подворотничками чутко дремали в домашних чемоданах, в недрах каптерки.
Я серьезно опасался за Борьку, как бы он чего-либо не учудил под занавес. У меня для этого были причины.
Все два долгих солдатских года Борька служил спустя рукава, за что имел множество замечаний по пустякам: за неопрятность в ношении формы, за небрежно заправленную койку, за неухоженную обувь. В конце концов по этим мелочам я взял над Борькой добровольную опеку, напоминал: «Застегни ворот, водвори бляху на место, заправь портянки». А Борька, воспользовавшись случаем, как-то совсем незаметно превратил меня в своего личного денщика. И не просил, а требовал без зазрения совести: «Подшей-ка заодно и мне подворотничок!» Я не возражал и «заодно» отпаривал Борькину выходную форму, пришивал его вечно летящие пуговицы и драил осидолой бляху ремня и те же пуговицы. Впрочем, это все ерунда: чего не сделаешь для земляка да еще и одноклассника.
Борьке очень мешал его длинный язык: он не мог молчать не только в казарме, но и в строю. Борька разыгрывал этакого эрудита — задавал молодым сержантам дурацкие вопросы на потеху товарищам и даже вступал с младшим начальством в пререкания. А это уже попахивало не замечаниями.
Не лучше Борька относился и к таким же, как и он сам, рядовым: постоянно упражнялся на ком-нибудь в остроумии, и его постоянные подковырки и подначки, увы, не были дружественными. Однажды по этой причине мы с ним не разговаривали целую неделю. Борька жестоко обидел славного деревенского паренька Васю Семенова. В курилке развернулась ожесточенная дискуссия по творчеству самых модных поэтов современности: каждый отстаивал свою точку зрения. Последним неуверенно высказался Вася — откровенно признался, что не понимает Вознесенского и предпочитает в свободную минуту перечитывать Маяковского.
Вот тут-то мой Боря и выкинул фортель. Подскочил к Васе, надвинул ему пилотку на глаза и выпалил: «Суди, дружок, не выше сапога!» Я обомлел от такой наглости. В курилке на минуту повисла нехорошая тишина. Я опомнился первым, закричал Борьке прямо в лицо: «Ты что, галошу съел? Сейчас же извинись!» Того же требовали и другие. Но Борька так и не извинился. Ему, не сговариваясь, объявили бойкот. Мне стало Борьку жалко, и мы помирились. И по-прежнему мы делали вид, что дружим. Но настоящей дружбы уже не было, хотя Борька покаялся и осудил свой «дурацкий» характер. Но я-то видел, что он вовсе не дурак и даже не притворщик, а самый настоящий хитрец-ловчила.
Никто, как он, не умел при случае «сачкануть». В наряде по кухне мы чистили картошку, мыли посуду, драили плиту и котлы, скребли полы. А Борька, вертясь на глазах у дежурного офицера, наводил интерьер для солдатского аппетита: расставлял тарелки, кружки и хлебницы, поливал цветочки и даже собирал на задворках ромашки и ставил букеты в консервные банки.
В кино или на концерте Борька всегда успевал занять лучшее место, в библиотеке умудрялся вне очереди получить самые дефицитные книги. Впрочем, это тоже были мелочи, но они накапливались, и уже на втором году службы я был уверен, что рано или поздно наши дорожки с Борькой разойдутся навсегда.
Впрочем, был один человек в роте, который сразу же проницательно раскусил Борькин сволочной характер. Это наш строгий старшина товарищ Роленок. Он глаз с Борьки не спускал. И на прощание при последнем построении «отомстил» Борьке за все свои муки. Мой подопечный в строю по команде «смирно» позволил себе очередную «остроумную» реплику по поводу дембеля и схлопотал наряд вне очереди.
Справившись об отходе автобуса на вокзал, я нашел Борьку на хозяйственном дворе. Борька в одной майке, с колуном в руке едва не плакал: ему предстояло расколоть огромную кучу кряжистых суковатых сосновых чурбанов. И если бы я ему не помог, Борька бы не уехал вместе со всеми демобилизованными. Я твердо решил, что выручаю Борьку в последний раз. Но, увы, он и на гражданке по привычке повис на моей шее, как чужая медаль.
И вот мы стоим и курим на балконе общежития, где живет Зоя. Я, когда в общежитие попадаю, сразу вспоминаю армию. А Борька — о чем сейчас думает? Не знаю. Не понимаю, чему он может сейчас радоваться, если все равно домой возвращаться придется. Впрочем, каждый имеет право на свой кусочек свободы, доброты и покоя. Вот он, твой кусочек, хватай, радуйся. Ведь человек же ты, по-человечески ты и прав…
И вдруг я понял то, над чем голову ломал почти год — с «медовой недели» до развода, о чем и сейчас думал исподволь, вернее, ощущал подсознанием как привычную тяжесть, — вину и обиду одновременно.
Борька докурил и ушел, а я стоял, опершись на перила балкона, слушал звяканье стаканов и смех в комнате, Борькины шутки на мой счет и примиряющее бормотанье Малины, а солнце аккуратно и неторопливо садилось за лес в просвете между серыми стенами соседних домов, и мне показалось на миг, что если бы не эти закрывающие горизонт дома, я бы увидел чуть в стороне от уходящего солнца шпиль Домского собора на другом берегу Даугавы. Я не успею докурить, услышу нетерпеливый голос, немного тягучий от капризной нежности, войду в комнату, где душновато от сладкого и терпкого запаха индийских курений, которыми она так дорожит, увижу ее лицо в свете вплывающего в широкое окно заката и снова забуду, как вчера и позавчера, свою обиженную растерянность.
Я заказал эту «медовую неделю» через бюро путешествий, а она была недовольна, что мы едем не в Вильнюс, куда она давно хотела, а в «эту провинциальную Ригу», где она бывала не раз. Я тогда не обратил внимания на ее недовольство, потому что сам был счастлив в те летние дни. Подобно герою гоголевской «Женитьбы» в минуты счастливого бреда, я жалел до слез всех холостых и одиноких, восхищаясь разумностью моногамной гармонии двуногих и благословляя Закон о браке и семье. В стуке колес поезда, увозившего нас в экзотическую и респектабельную Прибалтику, я различал еще сладостные вздохи ликующего марша бессмертного Мендельсона, которому, видать, с женой повезло, и чувствовал себя на ковре Дворца бракосочетаний, под похоронными взглядами глупых и чужих в эту минуту друзей.
Светлая мелодия продолжала греть мне грудь, когда мы, оставив вещи в уютном номере рижской гостиницы, несмотря на мои надежды, сразу рванули с рюкзаком по универмагам и магазинам сувениров. Ожидая ее у входа, я закуривал приятную рижскую сигарету, улыбался бездумно и, расстегнув молодецки пиджак свадебной «тройки», рассматривал у себя на животе ровный ряд пуговиц и два замечательных карманчика элегантного жилета; из правого кармана свешивалась цепочка для часов (сами часы она обещала мне осенью, к праздникам, когда их модному отделу и всему биологическому НИИ премию подкинут за подвиги их подопытных мышей на околоземной орбите). Она выскакивала из магазина румяная, с блестящими очами, прижимая к груди коробку или сверток и качая сама себе головой: не представляешь, мол, какую очередюгу выстояла и сколько пар перемерить пришлось. Я развязывал рюкзак, она тщательно перекладывала все покупки с учетом характера нового груза и в зависимости от изменения дальнейших планов, я завязывал потяжелевший мешок секретным узлом, взваливал его на спину, и она гнала меня к следующему «шопу», — быстрее, потому что скоро закроют, уже шесть часов. Быстро привыкнув к новой форме существования, я нашел себе приятное побочное занятие: архитектуру попутно осматривал. Слушая ее озабоченные размышления и прикидки во время коротких перебежек между храмами торговли, я с удовольствием отмечал про себя ее нахрапистость и бережливость (пересчитывая оставшиеся бумажки, она останавливалась посередине тротуара и шевелила губами, будто молилась), но сам все чаще запрокидывал голову: шпили готических башен врастали в небо; зеленоватый налет на древней черепице и множество дымоходов над крышами объясняли, сколь прочен покой каменных стен и надежных дверей. Цоканье булыжников под нашими каблуками в старом центре города, плавное течение чужого говора — теплого прибалтийского речения, где долгие гласные обкатаны, будто галька на берегу, — все это, резонируя с неумолкающим у меня внутри Мендельсоном, давало неожиданное чувство спокойного и полного одиночества. Такое чувство возникает, когда большую работу закончишь, а никто еще не знает об этом, и пока твоя радость — только твоя, а потому ее как бы и нет вовсе.
