— Ты танцуешь? — невинно поинтересовалась она.

— А ты сомневаешься? — я протянул руку.

Её пальцы легли в мою руку, и я краем глаза поймал усмешку Алисы на другом конце зала. Знакомая такая усмешечка, снисходительная, из разряда «ох сейчас кто-то опозорится…».

Оно и понятно — прежний Артём, судя по обрывкам памяти, танцевал примерно так же, как дрался, то есть отвратительно. Бальные залы мелькали в его воспоминаниях часто, но радости от этих вечеров у него практически не было, потому что каждый из них заканчивался отдавленными чужими ногами и вежливыми улыбками партнёрш, за которыми прятались мольбы о спасении. Бывшая невеста это прекрасно помнила и уже предвкушала зрелище.

Жаль её разочаровывать… но, кажется, придётся.

Танцевать я научился ещё в первые месяцы в этом теле, потому что понимал простую вещь: рано или поздно мне придётся играть в аристократические игры, а аристократ, который не умеет танцевать, выглядит примерно так же убедительно, как боец, который не умеет стоять в стойке. Манеры, осанка, танец — это всё часть доспеха, который нужен при дворе не меньше, чем стальной на поле боя. Так что пока прежний Артём спотыкался на каждом шагу, я потратил немало вечеров, вбивая в это тело то, что оно должно было уметь от рождения, но почему-то не удосужилось выучить.

Мы вышли в центр зала, музыка подхватила, и ноги пошли сами — уверенно, точно, будто тело только и ждало этого момента, чтобы наконец показать, на что способно. Рука на талии вела так, как должна вести, а повороты шли гладко, будто я занимался этим всю жизнь.

Мне оставалось только получать удовольствие, которое, надо признать, было двойным: от танца с красивой девушкой и от того, как медленно, по миллиметру, сползала усмешка с лица Алисы на другом конце зала. Вот это зрелище я бы с удовольствием поставил на паузу и пересматривал снова и снова.

Серафима первые такты была зажата, и я чувствовал это рукой на её талии: мышцы под тканью платья напряжены, шаги осторожные, короткие. Оно и понятно — девушка, которая привыкла контролировать всё вокруг себя, теперь должна была довериться кому-то другому, а для Серафимы Озёровой это было примерно тем же, чем для ходока оставить оружие у входа в Мёртвые земли.

Но на втором круге что-то отпустило. Её шаг стал шире, пальцы на моём плече разжались, и она наконец позволила мне вести по-настоящему, а не бороться с ней за каждый поворот.

Краем глаза я заметил, как Алиса вытащила Феликса в центр зала и встала в пару прямо напротив нас. Оба двигались уверенно, со столичным лоском, который вбивается в тело годами частных уроков и бальных вечеров. Вызов был настолько откровенным, что его считал даже Сизый с набитым клювом на дальнем конце зала. Бывшая невеста решила устроить маленький спектакль… показать залу, что настоящая пара — вот она, а старший Морн со своей ледяной ведьмой просто заполняет пустое место на паркете.

Что ж, Алиса. Давай поиграем.

Я ускорил шаг, и Серафима, не задумываясь, подстроилась. Вот что значит ранг В и рефлексы, отточенные годами тренировок — её тело реагировало на каждое моё движение быстрее, чем голова успевала включиться. Поворот, ещё один, быстрее, резче, и она не просто следовала, а летела, будто мы репетировали это месяцами. Фиолетовые глаза блеснули азартом.

Но надо отдать должное и Алисе с Феликсом — танцевали они действительно хорошо. Столичная школа чувствовалась в каждом движении, выверенные шаги, отточенные повороты, всё как по учебнику. Но «по учебнику» — это их потолок, а мы с Серафимой танцевали так, будто сами этот учебник и написали.

Музыканты почуяли азарт и начали разгоняться, подкручивая темп с каждым куплетом. Мы с Серафимой разгонялись вместе с ними, и чем быстрее неслась мелодия, тем отчётливее становилась разница между нами и парой напротив. Феликс держался достойно, но на очередном ускорении сбился на полшага, потом ещё на полшага, и по лицу Алисы я видел, как бывшая невеста медленно осознаёт, что затеянный ею спектакль пошёл совсем не по сценарию.

Когда музыканты вломили на полную, они окончательно сбились с ритма. Алиса что-то процедила Феликсу сквозь зубы, тот побледнел, и через секунду они уже уходили с паркета. Быстро, молча, не оглядываясь. Красиво проигрывать бывшая невеста никогда не умела…

Мы с Серафимой остались одни, и последний куплет отработали под нарастающий рёв зала. На финальном такте я крутанул её в быстром развороте, перехватил за талию и остановил ровно в тот момент, когда смычок скрипача замер на последней ноте. Она выдохнула, фиолетовые глаза блеснули совсем близко, и на долю секунды весь этот зал, все эти люди, вся эта Сечь перестали существовать.

А в следующее мгновение зал взорвался. Не вежливыми хлопками, а настоящими, грубыми, с рёвом и свистом, потому что в Сечи умели ценить зрелище, будь то хороший бой или хороший танец. Атаманы колотили кулаками по столам так, что подпрыгивали бокалы, кто-то заорал «давай ещё!», а музыканты, красные и мокрые от пота, переглядывались с ошалелыми улыбками людей, которым впервые за долгое время дали сыграть по-настоящему.

— Ты хорошо танцуешь, — сказала Серафима, тихо, с лёгким удивлением.

— У меня хорошая партнёрша.

Она чуть сжала пальцы на моём плече и ничего не ответила. Я не сразу убрал руку с её талии, а она не сразу отступила. Взгляд у неё был такой, что будь мы сейчас одни, от этого зала остались бы одни головешки. И судя по тому, как участилось её дыхание, она думала примерно о том же.

— Неплохо, молодой Морн, — раздался за спиной голос. — Очень неплохо.

Я обернулся. Громобой стоял рядом с Мирой, и физиономия у архимага была такая, какая бывает у старого бойца, когда он смотрит на молодняк и думает «ладно, щенки, теперь папка покажет, как это делается по-настоящему». Мира стояла рядом с ним, грациозная и спокойная, как кошка перед прыжком.

— Позволите? — она кивнула на паркет.

Мы отступили. Громобой протянул Мире руку, она приняла её, и музыканты, будто почуяв, что происходит что-то особенное, заиграли совсем другую мелодию — глубокую, тягучую, с басовой нотой виолончели, которая забралась под рёбра и загудела где-то внутри.

Зал резко затих…

А потом эта парочка начала танцевать, и я понял, что никогда в жизни, ни в этой, ни в предыдущей, не видел ничего подобного…

Я уже видел, как двигаются люди, превратившие собственное тело в инструмент запредельной точности. Чемпионы мира, олимпийцы, бойцы, которых я тренировал или с которыми стоял в одном ринге. Тысячи часов работы превращали каждое движение в рефлекс, и каждый шаг, каждый поворот, каждый перенос веса выглядел единственно возможным, будто другого варианта не существовало в природе.

Так вот, эти двое были на три головы выше всего, что я видел за обе жизни. Талант и тренировки тут ни при чём, потому что никакие тренировки не объясняли то, что сейчас творилось на паркете комендантской резиденции.

Громобой шагнул, и пол под его ногой просел, образовав углубление точно по форме подошвы. Потом мягко вытолкнул стопу обратно, как пружина, и следующий шаг получился невесомым, парящим, физически невозможным для полутора центнеров мышц и костей.

Бурые линии земляной печати на его лице разгорелись, и я впервые увидел их не как татуировку, а как-то, чем они были на самом деле: карту силы, которая уходила вниз через паркет, через камень фундамента, в саму породу холма, на котором стояла резиденция. Порода отвечала, и я чувствовал это подошвами ног, позвоночником, затылком, как вибрацию, от которой хотелось посмотреть вниз и проверить, не расходится ли пол у тебя под ногами.

Свечи в канделябрах разом дёрнулись, будто кто-то невидимый дунул на весь зал. Вино в бокалах пошло рябью, я машинально придержал свой, потому что под резиденцией будто проснулось что-то большое, недовольное, и начало ворочаться в такт музыке. По залу прокатился общий вздох, когда десятки людей разом осознали, что камень под ними перестал быть надёжной опорой.