— Дай угадаю, — сказал я наконец. — Отец узнал про страховую систему, оценил потенциал, решил, что это можно масштабировать далеко за пределы Сечи, и отправил тебя сюда с предложением, от которого я якобы не смогу отказаться: торговые каналы, связи, выход на имперские рынки, всё то, чего у меня нет и без чего бизнес рано или поздно упрётся в потолок. Какое щедрое предложение…

Феликс стоял неподвижно, не зная как реагировать на мою осведомлённость.

— Только вот проблема в том, — продолжил я, — что любая помощь от отца — это всего лишь поводок, который он пытается набросить на мою шею. Сегодня он даёт свои каналы и связи, завтра начинает указывать, как ими пользоваться, а послезавтра я снова живу по расписанию Родиона Морна, и вот от этого я, знаешь ли, успел отвыкнуть. И кстати, раз уж мы заговорили честно, Феликс, — я посмотрел ему в глаза, — разбойники на трактах, завышенные пошлины, караваны, которые вдруг стали ходить мимо моих баронств… это ведь тоже была отцовская забота, верно?

При слове «разбойники» Дар показал такое, что я на секунду забыл о разговоре: дикую, яростную смесь паники и чего-то похожего на стыд, которая полыхнула у Феликса внутри так ярко, что едва не ослепила, и которая совершенно не вязалась с реакцией мальчика, который просто передаёт послание отца. Я убрал это наблюдение в дальний ящик, потому что разбираться с ним прямо сейчас, посреди разговора, было бы глупо, а вот потом, в тишине, оно вполне могло оказаться самым ценным, что я получил за весь вечер.

— Так что передай отцу, что я не отвечаю на его письма не потому, что они теряются в дороге. Мне нечего ему сказать. А если он решил поиграть в заботливого главу рода после всего, что было, пусть найдёт кого-нибудь с памятью покороче.

Я помолчал и добавил мягче, потому что моя злость была направлена не на младшего брата, а на человека, который его сюда прислал:

— Так что не лезьте в мои дела, Феликс. Мне ничего не нужно от рода Морнов.

Феликс стоял передо мной, прямой, в своём безупречном камзоле, и Дар рисовал картину, на которую было больно смотреть: обида, злость, и где-то совсем глубоко, под слоями гордости и дисциплины, боль мальчика, который всю жизнь был вторым и только-только получил то, что считал заслуженным, а теперь рисковал потерять это снова.

И мне, честно говоря, было его жаль. По-настоящему, без иронии и без снисхождения, потому что Феликс Морн работал больше, чем я когда-либо работал в этом теле, и заслуживал лучшего, чем роль посыльного при отце, который использовал собственных детей как расходный материал.

— И вот что ещё, Феликс, — сказал я, и сказал это так, чтобы он услышал то, что я имел в виду, а не то, что привык слышать. — Без сарказма и без подвоха. У Морнов наконец есть наследник, который это заслужил. Ты вкалывал, пока я валял дурака, так что наследство твоё, и я на него не претендую. Ни сейчас, ни потом.

Феликс смотрел на меня, и Дар показывал такую кашу из эмоций, что систематизировать её не было никакого смысла: злость и благодарность, облегчение и подозрение, всё вперемешку, потому что он приехал к врагу, а нашёл человека, который отдавал ему всё, чего он хотел, просто и бесплатно, без торга и условий.

И он совершенно не понимал, почему я это делаю.

Гнедич стоял в двух шагах и явно мечтал оказаться где-нибудь в другом месте, и, желательно, как можно дальше. Оно и понятно: при нём только что фактически послали главу одного из Великих Домов, и присутствовать при таком не хотел бы никто, а уж тем более чиновник, чья карьера целиком зависела от умения не оказываться между молотом и наковальней. Впрочем, мне его неудобство было только на руку: чем больше людей видели, что я не имею к роду Морнов никакого отношения, тем лучше для меня и тем спокойнее будет жить дальше.

— Борис Семёнович, — я повернулся к коменданту и кивнул на Феликса с Алисой, — позаботьтесь о моём брате и его невесте. Они проделали долгий путь.

Гнедич закивал с облегчением человека, которому наконец дали понятную задачу, и засуетился вокруг гостей с удвоенным рвением. Я же сжал пальцы Серафимы, и мы двинулись к входу.

Вечер только начинался…

До входа в резиденцию оставалось шагов двадцать, и я умудрился впихнуть в них столько мыслей, что голова едва не треснула по швам.

Я только что, да ещё и при Гнедиче, послал собственного отца и отказался от рода Морнов, а значит, и от наследства, за которое половина аристократов Империи перегрызла бы друг другу глотки. И всё бы ничего, но Гнедич хранил чужие секреты примерно так же успешно, как алкоголик хранит непочатую бутылку водки, так что к утру об этом будет знать половина Сечи, к завтрашнему вечеру новость облетит весь город, а через неделю слухи доползут до столицы.

Причём обрастут такими подробностями, что в столичной версии я, вероятно, буду не просто отрекаться от рода, а лично плюну отцу в лицо, вызову его на дуэль и ещё прихвачу с собой фамильное серебро.

И вот тут начиналось интересное.

С одной стороны, я только что снял с себя броню. Фамилия Морн в этом мире работала как щит: можно было не любить, не уважать, но тронуть наследника Великого Дома означало тронуть весь Дом, а на такое решались только самоубийцы и идиоты. Теперь этого щита нет. Каждый мелкий говнюк, который раньше обходил меня стороной из страха перед отцом, теперь пересчитает расклады и может решить, что семнадцатилетний пацан без рода за спиной — это скорее добыча, чем угроза.

Но была и другая сторона, и вот тут я позволил себе усмехнуться. У Родиона Морна хватало врагов, серьёзных и терпеливых, из тех, кто годами ждал возможности ткнуть старого графа мордой в грязь, но не решался, потому что связываться с Великим Домом целиком выходило себе дороже.

А тут такой подарок: родной сын, который уже успел наделать шума в Сечи и доказать, что кое-чего стоит, публично отрекается от папочки и остаётся один на другом конце Империи. Для любого, кто ненавидел Родиона, поддержать меня означало одновременно вложиться в перспективного союзника и плюнуть графу в его самодовольную физиономию, а такая комбинация в аристократическом мире ценилась на вес золота.

Мне, если честно, было глубоко плевать на их мотивы. Хотят насолить отцу — пожалуйста, флаг в руки и барабан на шею. Главное, что по дороге к своей мести они понесут мне деньги, связи и выход на имперские рынки, а я найду всему этому применение получше, чем чья-то застарелая обида на графа Морна.

И первым делом стоило поговорить с Жилиным, купцом, который мог кратно увеличить мои доходы. Если, конечно, мы договоримся.

Я толкнул дверь.

Зал резиденции коменданта напоминал мужика, которого затолкали в парадный мундир на два размера больше: ткань висит, воротник съехал набок, но зеркала в доме, слава богу, нет, и мужик искренне считает, что выглядит великолепно.

Заплатки свежего дерева на потемневших от сырости стенах смотрелись как пластыри на небритой роже, а на потолке красовалась фреска с батальной сценой, от которой время оставило одну лошадиную жопу. Зато вино на подносах оказалось приличным, что для Сечи само по себе граничило с чудом.

Зато народу было битком, человек пятьдесят, не меньше.

Гнедич явно постарался, и я мог оценить ход его мысли: атаманы кучковались у дальней стены, и наверняка не просто так, а чтобы знаменитый купец, едва войдя в зал, сразу увидел знакомые лица из прежней жизни и почувствовал себя среди своих.

Купцы и мелкие скупщики расположились у противоположной стены, подальше от людей, которых обдирают на каждой сделке, и делали вид, что страшно увлечены разговором между собой.

Комендант хотел показать гостю обе стороны местной жизни, только вот загнать их в один зал оказалось примерно так же мудро, как запереть двух кобелей с одной костью и надеяться, что они не подерутся.

Я перехватил бокал с проплывающего мимо подноса, сделал глоток и с удивлением обнаружил, что вино вполне приличное, а не та кислятина, которой обычно потчуют гостей в местных заведениях.