Верхний город встретил нас непривычной тишиной после вечного гула Нижнего квартала и усиленными патрулями стражи, которые стояли на каждом перекрёстке и провожали проезжающих такими взглядами, будто каждый из них лично подозревался в покушении на коменданта.

Мы остановились у резиденции Гнедича, которая светилась огнями. В окнах горели магические светильники, видимо извлечённые из какого-то дальнего чулана специально для торжественного случая, потому что половина из них мигала, треть горела вполнакала, а один, над парадной дверью, издавал тонкий писк, от которого у Сизого дёрнулось ухо.

Я вышел первым, подал руку Серафиме, и она приняла её молча, коснувшись моих пальцев на секунду дольше, чем требовалось, после чего немедленно отвернулась, делая вид, что разглядывает фасад резиденции с архитектурным интересом, которого тот заслуживал примерно так же, как Сизый заслуживал звания мастера тишины и сдержанности.

До ворот резиденции оставалось шагов двадцать, когда из-за поворота главной улицы донёсся стук копыт, далёкий, но ритмичный и уверенный, такой, какой бывает у лошадей, которых ведут профессиональные наездники, а не у разболтанных деревенских кляч, привыкших плестись в собственном темпе.

Следом накатил скрип колёс, тяжёлых, обитых железом, звон упряжи, а потом чей-то резкий окрик, от которого стражники у ворот резиденции вытянулись по стойке смирно так быстро, будто им в спины воткнули по раскалённому пруту.

Я обернулся.

По главной улице Верхнего города, в свете факелов и мигающих магических фонарей, двигался кортеж, при виде которого я остановился, потому что такие кортежи в Сечи не появлялись примерно никогда.

Шестеро верховых в тёмно-синих плащах с серебряной окантовкой, по трое спереди и сзади, держали строй с той выученной, небрежной точностью, которая отличала профессиональную охрану от ряженых наёмников. Между ними катила карета, чёрная, лакированная, явно столичной работы, из тех, что строят на заказ для людей, которым важно, чтобы даже колёса их экипажа намекали на то, сколько денег у хозяина.

У каждого верхового на поясе висел меч, и рукояти поблёскивали в свете факелов с тем ленивым, сытым блеском, который бывает только у оружия, которым пользуются регулярно, а не таскают на поясе для красоты.

Карета проехала мимо нас, покачиваясь на рессорах, и в тот момент, когда она поравнялась с ближайшим фонарём, свет упал на дверцу, и я увидел герб.

Знакомый герб. Слишком знакомый, потому что Артём видел его каждый день первые семнадцать лет этой жизни: на стенах родового поместья, на знамёнах в парадном зале, на перстне отца, на документах, которые приносили на подпись и даже на ошейниках охотничьих собак.

Герб дома Морнов.

Карета остановилась у ворот резиденции, где стражники уже суетились, распахивая створки с той лихорадочной поспешностью, которая бывает только у людей, не ожидавших таких гостей и теперь отчаянно пытающихся сделать вид, что всё идёт по плану.

Комендант тоже не ожидал прибытия таких гостей. Это было видно по тому, как из дверей резиденции выкатилась грузная фигура в парадном мундире, застёгнутом криво, с салфеткой, всё ещё торчащей из-за воротника, и начала спускаться по ступеням с той суматошной торопливостью, которую человек, привыкший контролировать каждое своё движение, демонстрирует только тогда, когда ситуация вышла далеко за пределы его контроля.

Дверца кареты открылась, и из неё вышли двое. Даже в сумерках, даже на расстоянии, я узнал обоих мгновенно, потому что некоторые люди отпечатываются в памяти так, что никакое расстояние и никакие сумерки не смогут помешать их узнать.

Серафима рядом со мной замерла.

— Артём…

— Вижу, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от кареты.

Вечер, который я так тщательно планировал, только что перевернулся с ног на голову, так как я совершенно не понимал, что эти двое здесь забыли…

Несколькими часами ранее…

Кондрат стоял перед зеркалом и завязывал шнурки камзола, привычно, на ощупь, потому что смотрел не на собственное отражение, а сквозь него, туда, где вместо обшарпанной стены гостевой комнаты при резиденции коменданта маячило лицо младшего брата.

Фрол опять дурил.

Хотя «дурил» было, пожалуй, слишком мягким словом для того, что происходило с младшим братом после того, как Морн вытащил из его ядра паразита. Тело парня восстанавливалось, ядро затягивалось, лекари кивали и говорили правильные слова про «положительную динамику», но сам Фрол, тот Фрол, которого Кондрат знал всю жизнь, упрямый, громкий, лезущий в каждую щель, куда-то исчез. На его месте остался человек, который сидел у окна, смотрел в стену и отвечал на вопросы односложно, будто каждое слово стоило ему усилия, на которое он не хотел тратиться.

Ехать в столицу он отказался, спокойно, без объяснений, и Кондрат, который за двадцать пять лет научился ломать любое сопротивление, впервые в жизни стоял перед человеком, которого невозможно было ни заставить, ни уговорить, потому что сломанную ногу можно срастить, разорванное ядро залечить, но когда человек перестаёт хотеть, никакая сила в мире не поможет, хоть ты архимагов со всей Империи свези.

Кондрат затянул последний шнурок и посмотрел на свои руки. Широкие ладони с набитыми костяшками и белым шрамом поперёк пальцев. Руки, которые долгие годы делали всё, чтобы Фрол был в безопасности. Руки, которые за эти годы убили больше людей, чем Кондрат хотел бы помнить, и каждый раз по одной и той же причине: потому что кто-то стоял между ним и тем, что он должен был защитить.

А теперь эти руки ничего не могли сделать, потому что Фрол сидел в комнате через коридор, целый и живой, спасённый мальчишкой, которому Кондрат задолжал так, что при одной мысли об этом долге внутри шевелилось что-то неудобное и незнакомое, и отказывался ехать туда, где его могли нормально долечить, потому что «не хочу, и всё».

Кондрат пришёл в Сечь мальчишкой, с Фролом на руках и без единого живого человека, которому было бы до них дело. Стал добытчиком, потом ходоком, потом атаманом, не ради власти и не ради славы, а просто потому, что так он мог кормить Фрола, одевать Фрола, защищать Фрола. Простая логика, которая не требовала объяснений и которая работала безотказно, пока не случился конфликт с Кривым, едва не утопивший Сечь в крови.

Кондрат побеждал в той войне, и все об этом знали, но именно в тот момент, когда оставалось только дожать, из столицы пришло предложение от человека, которому не отказывают. Кондрат забрал своих людей и уехал, а Кривой выдохнул и сделал вид, что победил, хотя весь город прекрасно помнил, кто кого пощадил.

Фрол уехал с ним, потому что Кондрат не оставил бы брата в Сечи ни при каких обстоятельствах. Но Фрол был Туровым, а Туровы не умели жить тихо и делать то, что им говорят. Поэтому когда он подрос, то сразу вернулся в Сечь и пошёл в ходоки, потому что ходить за Третий порог было у него в крови, и никакие столичные деньги и никакая столичная жизнь не могли этого вытравить. И допрыгался.

Кондрат сжал кулак, разжал. Бессмысленно. Злиться на Фрола было всё равно что злиться на плохую погоду: бесполезно, утомительно и ничего не изменит.

Он повернулся к столу, на котором лежал артефактный меч в потёртых ножнах. Перед любым выходом Кондрат первым делом проверял оружие, даже если шёл всего лишь на приём к коменданту, где самое опасное, что могло случиться, это отравление паршивым вином, которое Гнедич выдавал за столичное.

Кондрат потянулся к мечу и замер, потому что за спиной тихо, без скрипа и без стука, открылась дверь.

— Я просил не беспокоить, — сказал он, не оборачиваясь, и в голосе было ровно столько холода, чтобы любой слуга развернулся и вышел, не дожидаясь второго предупреждения.

— Ты много чего просил, Кондрат, — произнёс голос за спиной. — Например, времени. И я его дал. Но у моего терпения есть дно, и ты до него добрался.