Его тело пошло трансформацией. Кожа на руках потемнела, натянулась и пошла продольными полосами, пальцы удлинились, выпустив загнутые когти, каждый длиной с ладонь. Плечи раздались, рубаха лопнула по швам, обнажив мускулатуру, перевитую бурыми жилами, которые пульсировали под кожей, как живые. Лицо вытянулось вперёд, челюсть выдвинулась, обнажив клыки, и он двинулся на полусогнутых ногах, мягко, бесшумно, с той ленивой, экономной грацией, которую я видел только у одного зверя.

Тигр. Или что-то настолько близкое к тигру, насколько человеческое тело способно к нему приблизиться, не развалившись на части.

Целью он выбрал Сизого, который и без того был зажат у дальней стены двора, между бочками и каменной кладкой. Волк подтянулся справа, отрезая последний выход, и пернатый оказался в углу, один против двоих.

Сизый где-то успел подобрать шипы дикобраза и орудовал ими, как парой кинжалов, полосуя воздух перед собой, держа обоих на расстоянии. Шипы были длинные, острые, в его когтистых руках смотрелись как влитые, и первые пару секунд это даже работало, потому что волк отпрянул, получив рассечение поперёк морды.

Но тигр двигался совсем иначе. Мягко, расчётливо, перекрывая каждый путь к отступлению. Шаг влево, шаг вправо, и каждый раз, когда Сизый пытался проскользнуть мимо, тигр оказывался на полшага впереди, быстрее, точнее, будто заранее знал, куда пернатый дёрнется. Волк заходил сбоку, скаля окровавленные зубы, и вдвоём они сжимали пространство вокруг Сизого, как тиски.

Пернатый огрызался, шипы скрежетали по хитину, перья летели во все стороны, но он уставал, и я видел это по тому, как замедлялись его движения, как тяжелее становилось дыхание, как рывки Взрывного ускорения, обычно мгновенные и точные, начинали запаздывать на ту долю секунды, которая в бою стоит жизни.

Я рванулся к нему, но змей наконец выдрался изо льда и метнулся мне наперерез, хлестнув хвостом по ногам. Брусчатка ушла из-под ступней, я покатился по камню, успев сгруппироваться, вскочил, а четыре метра чешуи уже разворачивались для нового удара, перекрывая мне дорогу к Сизому.

Зверолюд шипел, раскачивая плоской башкой, и в вертикальных зрачках плескалось тупое злорадство. Он не нападал, а просто стоял между мной и пернатым, выигрывая драгоценные секунды для своего лидера.

За спиной лопнул с треском ледяной кокон, и я понял, что случилось, ещё до того, как обернулся, потому что земля под ногами вздрогнула от тяжёлых ударов копыт. Тур вырвался на свободу и набирал разгон прямо на Серафиму, которая стояла ко мне лицом, прикрывая спину, и понятия не имела, что двести кило ярости уже несутся на неё, опустив рогатую башку.

Я крикнул, она обернулась, но тур уже летел, нацеливая костяной гребень ей в грудь. Змей хлестнул хвостом, целя мне по ногам, но я перепрыгнул через чешуйчатое тело, вложил остатки воздуха в короткий импульс, отшвырнувший тварь в сторону, и в последнюю секунду влетел между Серафимой и туром, оттолкнув её плечом в сторону и поймав удар костяного гребня левым боком. Хотя «поймав» — это слишком мягко сказано. Тур прошёл сквозь меня, как поезд через бумажную стену.

Мир кувыркнулся, земля стала небом, небо землёй, в этом калейдоскопе мелькнули звёзды, крыша пристройки, камни двора, и только потом пришла боль, от которой темнеет в глазах и мозг на секунду забывает, как дышать.

А спустя мгновение я впечатался спиной в стену и сполз по ней на землю. Минимум два ребра слева, а скорее три, отозвались тупой, глубокой болью, от которой каждый вдох давался со скрипом. Рот наполнился кровью, перед глазами плыло, а левый бок горел так, будто кто-то приложил к нему раскалённый утюг.

Ну чтоб тебя, Артёмка! Опять рёбра! Мы с ними в этой жизни определённо не ладим.

Тур развернулся, роя копытом брусчатку. Тупая скотина даже не замедлилась после удара, просто описала дугу по двору и опустила рогатую башку, готовясь добить то, что не додавила с первого раза.

Серафима оказалась между нами раньше, чем я успел подняться. Ладони подняты, и из последних сил, из того огрызка резерва, который у неё ещё оставался, она выпустила ледяной поток прямо в морду. Лёд заковал башку от рогов до ноздрей, залепил глаза, забил ноздри, и зверолюд заревел глухо, из-под ледяной маски, замотал головой и врезался в стену рядом со мной, промахнувшись на полкорпуса.

И тут я услышал крик Сизого. Короткий, хриплый, обрывающийся на полузвуке, совсем непохожий на привычный ор и ругань, от которых обычно закладывало уши.

Я повернул голову и увидел, что тигр держал Сизого за горло, приподняв над землёй одной рукой. Пернатый дёргался, руки скребли по хитиновому предплечью, перья стояли дыбом, жёлтые глаза выпучены, а клюв раскрыт в беззвучном крике, потому что воздуха в лёгких уже не было.

Волк стоял рядом, облизывая окровавленную морду, и ждал, когда хозяин закончит.

Между мной и Сизым было пятнадцать шагов и ни одной секунды в запасе, потому что тигр уже заносил свободную руку, чтобы оборвать жизнь моей химеры и… друга.

Я не раздумывая рванул вперёд и попытался ударить огнём, но с пальцев сорвался жалкий язычок пламени, который волк принял на себя, даже не дрогнув. Резерв выжат досуха, а нож против тигра-зверолюда — примерно как зубочистка против медведя. Но я всё равно бежал.

Когти пошли вниз… я понимал, что не успеваю и… в следующее мгновение двор неожиданно залило огнём.

Поток пламени хлестнул из темноты за хозяйственной пристройкой и ударил тигра в бок с такой силой, что зверолюда оторвало от земли и швырнуло в стену. Пальцы разжались, Сизый рухнул на брусчатку, хрипя и судорожно хватая воздух разинутым клювом, а огонь продолжал хлестать, заливая угол двора жаром, от которого воздух дрожал и плыл волнами. Волк метнулся в сторону с дымящейся шерстью, и я поднял взгляд, пытаясь понять, откуда бьёт пламя.

На крыше пристройки, расставив лапы, стоял маленький чёрный кот. Шерсть дыбом, золотые глаза горели в темноте, как два раскалённых угля, а из раскрытой пасти рвалось концентрированное пламя, заливавшее угол двора сплошным потоком.

Себастьян… Как же ты вовремя, родной!

Тигр повернул голову на кота, и я увидел, как по его изуродованной морде прошло что-то, отдалённо напоминающее удивление, если допустить, что зверолюды вообще способны удивляться. Волк оскалился, шерсть на загривке поднялась дыбом, а из горла полез низкий, утробный рык, от которого вибрировал воздух.

Себастьян же сидел на крыше пристройки, аккуратно обвив хвостом передние лапы, и смотрел на них сверху вниз с тем выражением, которое бывает у котов, когда они видят что-то мелкое, суетливое и не стоящее усилий. Пламя из его пасти погасло, но золотые глаза продолжали гореть в темноте, как два раскалённых угля.

Тигр зарычал, глухо, с присвистом, и в этом рыке было столько привычной уверенности в собственном превосходстве, что любое другое животное уже давно забилось бы в какую-нибудь в щель. Но Себастьян даже ухом не повёл.

Волк шагнул ближе к пристройке, задрал морду и гавкнул, коротко и хрипло, как дворовый кобель, который считает, что раз он больше, значит и сильнее.

— Убью… — прохрипел тигр, глядя на Себастьяна. — Сожррру…

— Глупо, полосатый выродок… — раздался голос из темноты за пристройкой. — Очень глупо угрожать чужому фамильяру в присутствии хозяина.

Тигр развернулся на голос, волк припал к земле и оскалился в сторону пристройки, а из тени шагнул Грач. Печать на правой руке горела тусклым оранжево-красным от запястья до ключицы, а воздух вокруг него дрожал и плыл, как над раскалённой сковородой.

Зверолюд оскалил клыки, оценил вошедшего быстрым звериным взглядом и, видимо, решил, что сильно расклад не изменился.

— Ещё один, — прохрипел он. — Смеррртник…

Вместо ответа Грач щёлкнул пальцами, и огненный хлыст развернулся в воздухе, перечеркнул двор наискосок и достал волка поперёк груди, вспоров шкуру от плеча и опалив рёбра прежде, чем зверолюд успел отпрыгнуть. Волк взвыл, крутанулся на месте и бросился на Грача, но ходок как будто ждал этого, поэтому тут же встретил его вторым ударом точно в морду, обвил огненной плетью челюсть, дёрнул на себя и опрокинул на брусчатку.