Если бы я хотел разогнать этот приём, не придумал бы способа лучше, чем нанять этих бедолаг. Оставалось донести эту мысль до музыкантов в чуть более дипломатичной форме, чем это сделал Сизый.
Скрипач, завидев меня, вздрогнул и отступил на полшага, явно решив, что после нападения химеры сейчас явится её хозяин и добьёт нерадивых музыкантов.
— Спокойно, — сказал я. — Я с миром.
Он нервно покосился в сторону стола с закусками, где Сизый с энтузиазмом расправлялся с куском кабана размером с собственную голову. Почувствовав взгляд, пернатый перестал жевать, медленно поднял коготь и провёл им поперёк горла, после чего как ни в чём не бывало вернулся к еде. Скрипач побледнел и повернулся ко мне с таким видом, будто я был его единственной надеждой на спасение.
— Послушайте, — я понизил голос, чтобы разговор остался между нами. — Мой друг, конечно, немного погорячился, но по сути он прав. Половина зала засыпает, а вторая половина вообще начинает жалеть, что пришла. Может, стоит перейти на более живую и динамичную музыку?
Скрипач переглянулся с виолончелистом. Оба понимали, что я прав, но признавать это было обидно, потому что никому не нравится, когда его тыкают носом в собственные косяки.
— Ваше благородие, — скрипач опустил смычок, — мы играем программу, одобренную комендантом. Торжественные мелодии для официального приёма. Если мы начнём…
— Программу, одобренную комендантом, — повторил я и посмотрел в сторону Гнедича, который после историей с вином и Громобоем, забился в угол и тихо страдал, уткнувшись в бокал. — Думаю, ему сейчас не до вашего репертуара. Сыграйте что-нибудь живое. Вы же умеете?
— Умеем, ваше благородие. Ещё как умеем, — с энтузиазмом произнес флейтист. — Мы можем «Три атамана», «Девку с Рубежного», «Ходока и ведьму»…
— Можем подхватить любую мелодию с пары нот, — добавил скрипач, и в голосе мелькнула профессиональная гордость. — Хоть насвистите, хоть напойте. Мы в Сечи пятый год играем, нас ничем не удивишь.
И тут в голове всплыла мелодия из моей молодости. Заводная, ритмичная, из тех, что прилипают намертво и не отпускают, пока не начнёшь притопывать. От неё бы весь зал сейчас поднялся на ноги, вот только для этого её надо было как-то объяснить четырём мужикам, которые никогда в жизни её не слышали.
В кино из прошлой жизни это выглядело просто: герой небрежно напевал пару нот, музыканты переглядывались, кто-нибудь пробовал на инструменте, остальные подхватывали, и через десять секунд весь оркестр в полном составе наяривал правильный ритм. Красиво, элегантно и абсолютно неправдоподобно, особенно если учесть, что петь я не умел ни в той жизни, ни в этой.
— С пары нот, говорите? — переспросил я, и где-то на задворках сознания голосок здравого смысла робко попытался возразить, но был заглушён азартом, который, как обычно, оказался громче. — Ловлю на слове.
Я прикрыл глаза, поймал в памяти мотив и тихо затянул:
— Счастья вдруг… в тишине… постучало в двери…
В голове мелодия звучала идеально. Беда была в том, что голосовые связки семнадцатилетнего аристократа категорически отказывались воспроизводить то, что помнила пятидесятичетырёхлетняя голова. Прежний Артём, судя по всему, за всю жизнь не спел ни одной песни громче гимна Империи, да и тот, похоже, мычал себе под нос.
Но скрипач всё-таки наклонил голову, прислушался и осторожно повёл смычком. Виолончелист подхватил. Флейтист вступил следом и на три секунды, ровно на три восхитительные секунды, показалось, что сейчас всё сложится, прямо как в том старом фильме, где жулик в царских палатах напел тот же мотив, музыканты подхватили, и через мгновение весь зал уже вовсю отплясывал.
Но не сложилось. Скрипач ушёл в какую-то местную народную мелодию, которая была похожа на мою примерно так же, как пьяная драка похожа на фехтование — вроде все машут руками, а результат совершенно другой. Виолончелист его не расслышал и продолжал тянуть свою версию, так что вдвоём они звучали как два кота на заборе, каждый из которых орал свою песню, искренне уверенный, что именно он тут солист. А флейтист так и вовсе перестал играть. И правильно, кстати, сделал.
Ладно, с мелодией, кажется, не вышло. Бывает. Ну, я хотя бы попытался…
— Знаете что? Просто сыграйте что-нибудь своё, от чего народу захочется хорошенько потанцевать. «Три атамана», «Девку с Рубежного», что угодно, лишь бы живое. Справитесь?
Скрипач переглянулся с товарищами, и я видел, как в глазах у них загорелось что-то живое, но тут же потухло.
— Ваше благородие, это ж кабацкие песни, — скрипач понизил голос и нервно покосился в сторону зала. — А тут архимаг Длани Императора сидит, люди из столицы, чиновники… Нам же потом голову оторвут.
— Архимаг — нормальный мужик, — сказал я. — Поверь мне, он тоже хочет повеселиться, а не слушать ваши похоронные марши. А если кто-то начнёт возмущаться, валите всё на меня. Скажете, наследник Морнов совсем крышей поехал, пригрозил и заставил вас играть эту безвкусицу.
Музыканты переглянулись. По лицам было видно, что перспектива свалить вину на сумасшедшего аристократа их не то чтобы успокоила, скорее добавила новых поводов для беспокойства, но желание наконец-то сыграть по-настоящему оказалось сильнее страха. Скрипач кивнул флейтисту, флейтист кивнул виолончелисту, и с первых же нот стало ясно, что эти четверо всю жизнь играли совсем не ту заунывную тягомотину, которую заставляла их играть Гнедич.
Мужики умели играть. И, судя по первым нотам, ещё и соскучились по нормальной музыке не меньше, чем весь этот зал, потому что мелодия ворвалась в помещение так, как свора гончих врывается в комнату, где три часа заседали чиновники: шумно, нагло, с полным пренебрежением к протоколу. Задорная, хулиганская, с таким ритмом, который не просил, а требовал, чтобы ему подчинились.
Первая пара ног затопала через пять секунд, вторая через десять, а через полминуту по залу прошла волна, от которой люди распрямились, улыбнулись и вспомнили, что у них есть тела, которые умеют не только стоять с бокалами и медленно деревенеть.
Атаманы у дальней стены проснулись окончательно и начали отбивать ритм кулаками по столу так, что подпрыгивала посуда. Чиновники со стеклянными глазами моргнули, переглянулись и начали неуверенно покачивать головами, будто их тела вспоминали давно забытые движения. Даже моя соседка из канцелярии подняла голову с мужнего плеча, огляделась так, будто заснула на похоронах и проснулась на свадьбе, и потянулась за бокалом.
— Твоя химера совершенно права насчёт музыки, — раздался рядом знакомый низкий голос, от которого рёбра привычно завибрировали. — До этого было действительно паршиво.
Я обернулся. Громобой стоял в двух шагах с бокалом, который в его ладони смотрелся как напёрсток в руке кузнеца.
— Правда, способ донесения оставляет желать лучшего, — он кивнул в сторону Сизого. — Твоя попытка спеть, впрочем, тоже.
— Зато зал теперь танцует. А значит, своей цели я в итоге достиг. Разве не это главное?
Громобой хмыкнул и двинулся дальше.
Зал тем временем ожил. Пары выходили на расчищенное пространство, и вечер из официального приёма постепенно превращался в то, чем приёмы в Сечи, судя по всему, всегда заканчивались: в попойку с танцами, только в чуть более дорогих декорациях и с чуть менее разбитой мебелью. Хотя второе, учитывая присутствие Сизого, было вопросом времени.
Я отошёл от музыкантов и направился к Серафиме. Она стояла у колонны с пустым бокалом и следила за танцующими. Со стороны могло показаться, что ей всё равно, но я уже знал её достаточно, чтобы не покупаться на эту ледяную маску. Она хотела танцевать. Просто за три года в Сечи её ни разу никто не приглашал. Ну или приглашали, но совсем не те, кого она хотела бы видеть в качестве своей пары.
— Потанцуем?
Она подняла бровь, и в этом коротком движении уместилось столько всего, что хватило бы на целый разговор: «ты серьёзно?», «ты вообще умеешь?», «если наступишь мне на ногу, я заморожу тебе самое дорогое…». Но меня не обманешь. Под всей этой бронёй прятался простой, до смешного человеческий вопрос — «пожалуйста, скажи, что ты сейчас серьёзно».
