— Я знаю его дочь, — сказала Серафима, когда чиновник отошёл достаточно далеко. — Бездарная и тупая, причём второе хуже первого, потому что бездарность можно компенсировать трудом, а тупость ничем не лечится.
— Жёсткая ты…
— Зато честная, — поправила Серафима. — Ты зря тратишь время.
— Может быть. А может, и нет. Я посмотрю на неё Даром и скажу точно, что в ней можно развить, потому что иногда проблема не в человеке, а в том, что все вокруг искали в нём что-то не то. А если она действительно окажется безнадёжной, я всегда смогу вежливо отказать. Зато прямо сейчас, не потратив ничего, кроме пары минут вежливого разговора, я получил благодарного чиновника в канцелярии коменданта, который уверен, что я оказал ему личную услугу. А такие контакты, Сима, могут когда-нибудь да пригодиться.
Серафима задумалась. Я видел, как она пытается уложить в голове логику, которая шла вразрез со всем, к чему она привыкла. За последние годы её единственным способом общения с людьми было «заморозь и отойди», и любой другой подход казался ей чем-то вроде иностранного языка, слова которого она слышит, но смысл пока ускользает.
— Я не понимаю, — сказала она наконец. — Ты этого человека увидел впервые в жизни. Он начал что-то лепетать про свою дочку, и ты за эту минуту уже разложил его по полочкам, придумал, как его использовать, и отправил восвояси с ощущением, что ему крупно повезло. Как ты умудряешься так быстро просчитывать людей?
— Люди простые, Сима. Каждый чего-то хочет и каждый чего-то боится, а если ты видишь и то и другое, дальше остаётся только выбрать, за какую ниточку потянуть. Этот хотел пристроить дочь и боялся, что я откажу. Всё, что мне нужно было сделать, это не отказать и не согласиться. Но знаешь, что действительно сложно?
Она чуть наклонила голову.
— Подпустить их достаточно близко, чтобы рассмотреть. Ты умная, Сима, но ты так привыкла отталкивать всех подряд, что даже не пытаешься разглядеть, кто перед тобой и чем он может быть полезен.
— Потому что люди по большей части — сволочи, — отрезала она.
— Чаще всего так и есть, — согласился я. — Но это не значит, что они не могут быть полезны. Ты живёшь с этими сволочами в одном городе, Сима, дышишь одним воздухом, ходишь по одним улицам. Можно, конечно, заморозить их всех и сидеть одной посреди ледяной пустыни. А можно научиться с ними работать и сделать так, чтобы каждый из них нёс тебе что-нибудь нужное, даже не подозревая об этом.
Серафима долго смотрела на меня, и в фиолетовых глазах что-то менялось, медленно, как лёд, который начинает подтаивать с краёв, но ещё держит форму.
— Ты страшный человек, Морн, — сказала она тихо.
— Мне больше нравится называть себя практичным, — усмехнулся я.
Серафима хотела что-то ответить, но тут к нам потянулся очередной доброжелатель с бокалом и заготовленной улыбкой, и разговор пришлось свернуть. Впрочем, поток просителей уже редел: кто хотел подойти, тот подошёл, а остальные рассосались по залу, нашли себе компанию поинтереснее или осели у стола с выпивкой.
Взгляд зацепился за вход. Феликс и Алиса как раз двинулись в глубь зала, и Гнедич, который последние полчаса вился вокруг них с неутомимостью цепного пса, наконец выпрямился, проводил их глубоким поклоном и на секунду остался один. Лучшего момента не будет. Я поставил бокал на ближайший поднос и двинулся через зал к коменданту, лавируя между гостями.
— Борис Семёнович. Замечательный вечер.
— Артём Родионович! — он улыбнулся широко и масляно, как человек, который привык улыбаться всем и каждому, потому что никогда не знаешь, кто тебе пригодится. — Рад, что пришли. Надеюсь, вам и вашей прелестной спутнице всё по вкусу. И, Артём Родионович, я хотел бы принести свои извинения за то, что не предупредил вас о присутствии вашего брата. Поверьте, я сам узнал об этом буквально в последний момент, мне никто не сообщил, и если бы я знал заранее, то непременно…
— Борис Семёнович, — я понизил голос ровно настолько, чтобы разговор остался между нами. — Забудьте про брата. У меня к вам просьба другого рода. Мне бы хотелось познакомиться с вашим главным гостем, с Жилиным, и ваша рекомендация очень бы помогла.
Гнедич замялся, и я буквально видел, как за маслянистыми глазками начинается лихорадочная работа, как у ростовщика при виде отчаявшегося должника: сколько стоит услуга, какой процент можно снять, и как бы так развернуть ситуацию, чтобы одолжение превратилось в долгосрочный контракт. Комендант Сечи не делал ничего бесплатно, это знал каждый, кто прожил в городе хотя бы неделю, и если бы за дыхание можно было брать пошлину, Гнедич давно бы обложил ею весь город.
— Артём Родионович, — начал он осторожно, — вы же понимаете, что Тимофей Андреевич — человек занятой, у него сегодня плотное расписание, и к нему полвечера выстраивается очередь. И я, конечно, догадываюсь, зачем он вам нужен. Караваны, имперские рынки, выход на большую торговлю — амбиции у вас, Артём Родионович, серьёзные, это видно. Но просто подвести вас и сказать «познакомьтесь» — это, боюсь, будет несерьёзно. Тут нужен… правильный подход.
Он выдержал паузу, давая мне прочувствовать вес сказанного, а потом продолжил, чуть понизив голос:
— Но, разумеется, для вас я готов сделать исключение. Мы с Тимофеем Андреевичем, знаете ли, старые друзья. Я имею на него определённое влияние, и моя рекомендация для него очень много значит. Только вот, Артём Родионович, — он придвинулся чуть ближе, — давайте будем откровенны. Я вижу, что вы человек амбициозный, с размахом. Лавка, зелья, эти ваши страховки — это всё замечательно, но мелко. Если вы хотите расширяться по-настоящему, выходить на имперские рынки, вам понадобится не только Жилин. Вам понадобится человек здесь, на месте, который решает вопросы с бумагами, с разрешениями, с таможней. Человек, без которого ни один караван не выйдет из Сечи и ни один товар не пройдёт через ворота без недельной задержки.
Он замолчал, и во взгляде читалось: «Ну что, мальчик, ты ведь понимаешь, о ком я говорю?»
Я понимал. И даже отдавал должное: Гнедич не был дураком. Он прекрасно знал, зачем мне Жилин, просчитал ситуацию заранее и теперь выкладывал на стол свою карту. Логика была простая: ты хочешь Жилина, а Жилин хочет торговать, а торговать в Сечи без моей подписи не получится, так что давай-ка мы сразу договоримся о моей доле, и все будут счастливы.
— Борис Семёнович, — сказал я с вежливым вниманием. — Я правильно понимаю, что вы предлагаете мне партнёрство?
— Я предлагаю вам дружбу, — поправил Гнедич с улыбкой. — Дружбу, подкреплённую взаимным интересом. Скажем, пятнадцать процентов от ваших будущих сделок с Жилиным, и взамен вы получаете не просто рекомендацию, а мою личную гарантию того, что ни один ваш караван не застрянет на воротах, ни одна бумага не потеряется в канцелярии и ни одна проверка не придёт к вам в неудобный момент. Согласитесь, это справедливо.
Я чуть не присвистнул от такой наглости. Хотя, если честно, удивляться было нечему: Гнедич не продержался бы на этой должности столько лет, если бы не умел выжимать деньги из воздуха. И совсем сбрасывать его со счётов было бы глупо, потому что его люди в канцелярии действительно могли попить кровь: задержать караван на неделю, потерять разрешение, найти нарушение там, где его отродясь не было.
Власть в Сечи всегда получала свою долю, с этим спорить было бессмысленно. Другое дело, что доля эта должна была соответствовать реальной пользе, а не фантазиям коменданта о собственной значимости.
— Борис Семёнович, — сказал я. — Я ценю ваше предложение. Но пятнадцать процентов — это цена полноценного партнёра, который вкладывает деньги, рискует головой и работает наравне со мной. А вы предлагаете мне простое посредничество. Это стоит три процента, не больше, и вы об этом прекрасно знаете.
Гнедич покачал головой с выражением глубокого сожаления.
— Артём Родионович, три процента — это несерьёзно. Вы, видимо, не до конца представляете, сколько стоит бесперебойная работа канцелярии. Бумаги, разрешения, таможенные вопросы, улаживание конфликтов с местными — всё это требует усилий. Двенадцать. Меньше, при всём уважении, я принять не смогу.
