Она судорожно, мелко закивала, задыхаясь под моей ладонью.

И тут я применил лом, против которого не могла устоять ни одна рыночная торговка. Не убирая револьвера, сунул два пальца за отворот ее грязного передника и протолкнул туда несколько крупных, хрустящих государственных кредиток. Сумма, за которую она таскала бы эти бидоны целый месяц.

Психологический слом сработал безотказно. Дикий, животный страх в глазах молочницы на мгновение замер, а затем стремительно сменился шоком, недоверием и, наконец, жадностью. Она поняла: убивать не будут. И грабить тоже. Наоборот, за что-то заплатили.

— Сейчас я уберу руку, — так же тихо, гипнотизируя ее взглядом, произнес я. — А ты ответишь на три вопроса. Тихо, как на исповеди. Пискнешь — убью.

Она снова отчаянно закивала. Я медленно разжал пальцы и убрал ладонь с ее губ. Женщина судорожно сглотнула спертый воздух подъезда.

— Барыня, что в платье с модными буфами и в шляпке с розанами ходит, здесь живет? — начал я быстрый допрос.

— З-здесь… — одними губами, трясясь, пробормотала молочница. — В бельэтаже они-с…

— Номер квартиры?

— Седьмая фатера… Аккурат по коридору направо, дубовая дверь…

Отлично. Бельэтаж — это второй. Лезть высоко не придется.

— Кто дверь открывает? Сама барыня?

— Да окстись, станет она к дверям бегать. — Баба немного пришла в себя, почувствовав привычную почву сплетен, хоть и продолжала коситься на дуло револьвера. — Прислуга у ей открывает. Глафира. Поломойка да горничная в одном лице. Баба сильно пьющая, почитай, с утра уже под мухой. Я им завсегда сливки к утреннему кофею ношу. Платит сама барыня, в конце недели…

— Барыня сейчас дома? И мужик ее? — Я подошел к самому главному, слегка надавив стволом ей на плечо.

— Дома, спят еще поди, — торопливо зашептала молочница, сдавая жильцов с потрохами. — Мужик у ей живет, да. Иной раз голос его слышен, ругается — страсть. Молодой такой, наглый, сидит, почитай, из фатеры не вылезая. Прячется словно.

Бинго. Козырь сидел в норе, обложившись деньгами и бабой, и носа не казал на улицу.

Я коротко переглянулся с Котом. В глазах напарника горел хищный, лихорадочный огонь. Нужная квартира теперь известна. Да и «отмычка» готова. На все услуги!

— Значит так, мать. — Я сунул револьвер в карман пальто, но руку с рукояти не убрал. — Сейчас ты поднимаешься на свой бельэтаж к седьмой квартире. Мы идем за тобой. Ты стучишь, как обычно. Пьяная Глафира открывает дверь. Ты передаешь сливки. А дальше — заходишь с нами и закрываешь глаза. Поняла? Сделаешь все тихо — пойдешь домой целая и богатая. Дернешься — пеняй на себя. Усекла?

Молочница, прижимая к груди передник с деньгами, безмолвно кивнула. Выбора у нее не было.

— Вперед, — скомандовал я, и наша странная процессия начала бесшумно подниматься по истертым ступеням черной лестницы прямо в логово лиговского авторитета.

Тяжелая дубовая створка черного хода глухо скрипнула, и в стылый полумрак подъезда, ровно через условленную минуту, скользнули Васян, а следом и Упырь. У каждого лица уже были наполовину скрыты темными платками, а в глазах горел тот самый нехороший, лихорадочный блеск, который бывает у людей, переступивших черту.

— Васян, Кот, блокируете двери. И черный ход, и в парадной. Но учтите, тут хоромы богатые, многие двери открываются внутрь квартир. С ними работайте веревками. Вяжите медные ручки намертво к чугунным балясинам перил или друг к другу поперек коридора.

Васян понимающе оскалился, и парни растворились на лестничных пролетах. Я слышал лишь легкий шорох пеньки да глухие, едва уловимые удары каблуков — это парни вгоняли клинья.

— Упырь. Ты иди к Шмыге и заблокируй дворницкую. Подбейте клин под дверь, и перережьте провод звонка, если он есть. Только аккуратно, чтобы он не услышал. Потом бегом сюда, вместе со Шмыгой. Нечего ему там с открытой рожей околачиваться!

Упырь молча кивнул и бесшумно рванул вниз по лестнице, а я повернулся к нашей отмычке. Молочница стояла, вжавшись в облупленную стену. Ее колотило так, что свежие сливки в жестяных бидонах на коромысле тихонько плескались о края.

Снизу поднялись Васян и Кот.

— Готово, Сень, — одними губами доложил Васян, показывая пустые руки. — Узлы затянул мертвой петлей. Ни одна гнида из хаты не вылезет.

— Квартира номер семь. Пошли, — скомандовал я.

Мы бесшумно поднялись на бельэтаж. Коридор здесь был шире, пахло дорогой мастикой для паркета и пыльными коврами. Прямо перед нами возвышалась массивная, обитая темной кожей дубовая дверь, на которой блестела цифра 7.

Сам я встал слева от дверного косяка, вжимаясь спиной в стену, чтобы меня не было видно в щель. Кот пристроился справа, взведя курок своего оружия. Васян застыл на ступеньках ниже, готовый ворваться следом.

В парадном повисла мертвая, звенящая тишина. Слышно было лишь, как колотится мое собственное сердце.

Наконец, снизу так же бесшумно подскочили Шмыга и Упырь. Пора.

Я кивнул молочнице.

Она судорожно вздохнула, зажмурилась на секунду, а затем, подняв дрожащую руку, трижды стукнула костяшками пальцев по тяжелому дубу двери.

Стук разнесся по подъезду как удар колокола. Обратного пути больше не было.

За массивной дверью черного хода квартиры номер семь царила глухая, сонная тишина. Секунды тянулись, отдаваясь пульсацией в висках. Перехватив поудобнее рукоять револьвера, я вслушивался в эту тишину, пытаясь понять, что там происходит. Лица парней, скрытые темными платками, застыли.

Поняв, что за дверью не торопятся, я нетерпеливо ткнул молочницу дулом в спину. Она судорожно всхлипнула, переступила с ноги на ногу, так что звякнули бидоны, и вновь, уже настойчивее, постучала костяшками по двери.

Наконец, по ту сторону послышалось шарканье стоптанных туфель. Из-за толстого дерева раздался недовольный, хриплый со сна голос:

— Кого там нелегкая принесла ни свет ни заря? Кто там?

Молочница сглотнула и дрожащим, срывающимся голосом ответила:

— Глаша, открой… Это я, молочка свежего принесла.

Вот сука. Говорил же, спокойно отвечать!

За дверью что-то недовольно забубнили, затем утробно заскрежетал отодвигаемый тяжелый железный засов. Створка нехотя, с легким скрипом несмазанных петель приоткрылась внутрь. В образовавшуюся щель пахнуло теплом натопленной квартиры и перегаром, прислуга вчера явно прикладывалась к спиртному.

В проеме показалось помятое, отекшее лицо горничной.

— Что ж так рано-то? — начала было возмущаться Глаша, кутаясь в накинутую на плечи шаль, но вдруг осеклась.

Скользнула взглядом поверх плеча молочницы, и заплывшие глаза расширились.

— Ой… А кто это с тобой-то? — Голос горничной дрогнул, взмывая в панический фальцет. — Ты что это, Матвевна, удумала⁈

Она дернулась назад, всем телом наваливаясь на створку, чтобы захлопнуть ее, но было уже слишком поздно.

Молниеносно вскинув руку, я просунул тускло блестящий ствол «Смит-Вессона» прямо в дверную щель. Сталь глухо лязгнула о дерево, блокируя створку. И в ту же секунду в дело вступил Васян.

Он рванул дубовую дверь на себя с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, едва не вылетев из косяка. Здоровяк шагнул внутрь, сметая Глашу с дороги, и своей огромной, пудовой ладонью закрыл лицо горничной. Крик ужаса так и остался в ее глотке, превратившись в жалкое, сдавленное мычание. Васян, словно легкую тряпичную куклу, оторвал ее от пола и бесцеремонно втащил в полумрак просторной барской кухни.

Мы скользнули следом, мгновенно заполняя пространство. В нос ударили запахи чужого жилья.

Матвеевна, оказавшись на кухне и увидев Глашу, которую удерживал Васян, не выдержала. Ужас парализовал ее рассудок, и она залилась истеричными слезами.

— Не моя воля, Глашенька! — запричитала молочница, роняя коромысло с бидонами на плиточный пол и капая слезами на грязный передник. — Угрожали да понудили меня! Смертью стращали, ироды! Прости, Глаша, Христа ради прости!..