В нее с глухим стуком полетели два тяжелых молотка и надежная стальная фомка, универсальный ключ от всех дверей Лиговки. Следом Кот бережно опустил скрутку с отмычками — на случай, если внутри квартиры обнаружатся хитрые замки или запертые спальни. Туда же легли прочные пеньковые веревки и наше главное тактическое оружие на сегодня — аккуратно выструганные Васяном клиновидные деревянные колышки.

— А теперь переодеваемся. — Я подошел к куче тряпья.

Парни без лишних вопросов начали снимать рубашки.

— Запоминайте, — жестко произнес я. — Этот смертный наряд — только на одно утро. Как только вернемся… все это немедленно полетит в топку нашей печи. Мы сожжем их дотла вместе с обувью. Полиция не должна получить ни единой зацепки, ни одной нитки, по которой нас смогут опознать или пустить ищеек.

Затем достал плотные темные шейные платки и раздал. Показав, как правильно повязать их так, чтобы в нужный момент одним движением натянуть на лицо, оставив открытыми только глаза.

Убедившись, что группа готова: Кот, Упырь, Васян, Шмыга и Спица, — я сунул револьвер за пояс.

— Пойдем, Вась. Телегу готовь. А вы проулке ждите, — распорядился я. И, прихватив один мешок с длинностволом, спустился с чердака, слыша, как за мной топает Васян.

Дойдя до приюта, мы перелезли через ворота, а там и в сарай.

Васян тут же начал возиться с конем, а я с телегой: откинув край жесткой, вонючей рогожи, принялся оборудовать наш мобильный резервный арсенал. На дно, под самый плотный слой соломы, я спрятал смертоносный гладкоствольный винчестер. Рядом лег длинный «Кольт-Фронтир». И в качестве финального аккорда я положил туда две заряженные крупной картечью тульские двустволки.

Мои руки работали механически, а в голове билась одна мрачная мысль.

Все это тяжелое железо не годилось для скрытного налета на богатую квартиру. Но если все пойдет не по плану… Если городовые перекроют Малую Итальянскую или придется с боем прорываться, нам будет чем огрызнуться.

Под конец я тщательно забросал стволы соломой, поправил рогожу. Туда полетел и ящик со щеткой и сапогом, которые нужны для отвлечения внимания. Придется мне сегодня изображать чистильщика сапог. Ну ничего. Все профессии нужны, все профессии важны…

Васян впряг коня в телегу, и мы выехали.

Открыв ворота, Васян вывел коня, и я закрыл за ним, перемахнул через забор и забрался в телегу, а дальше в проулок, где к нам присоединились парни. Все были молчаливые и задумчиво сосредоточенные.

Мы не стали соваться на саму Малую Итальянскую. Васян свернул в неприметный, узкий проулок в квартале от цели.

— Спица, остаешься здесь, — скомандовал я, спрыгивая на сырую брусчатку. — Глаз с мерина не спускать. И смотри в оба, чтобы местная босота из-под рогожи ничего не сперла. Понял?

— Обижаешь, Сень. Все сделаю в лучшем виде, — шмыгнул носом Спица, забираясь на козлы.

Захватив инструмент, мы впятером двинулись к цели.

Разительный контраст между нашей грязной Лиговкой и просыпающейся респектабельной улицей бил по глазам. Здесь дворники уже успели смести первые осенние листья, из булочных тянуло ароматом свежей сдобы, а редкие прохожие выглядели сытыми и благополучными. В своих лохмотьях мы смотрелись здесь как стая бродячих псов на барском дворе.

Мы заняли позицию у подворотни, как раз напротив богатого дома с лепниной.

Поставив ящик на брусчатку, я уселся на него сверху, достал щетку и принялся лениво натирать заранее припасенный драный сапог. Со стороны — обычный уличный чистильщик в ожидании ранних клиентов.

Вокруг меня тут же образовалась стайка шпаны. Кот, Шмыга и Упырь разыграли идеальную сценку. Они расчертили мелком брусчатку и принялись азартно бить медяки в расшибалочку.

Дзинь! Дзинь! Звон монет разносился по тихой улице. Пацаны толкались, грязно, но негромко переругивались, делано гоготали, когда кто-то выигрывал кон. Обычная сцена, не стоящая и взгляда приличного человека.

Флегматично натирая сапог, я не забывал цепко сканировать из-под низко опущенного козырька засаленной кепки фасад дома напротив, арку дворницкой и редких прохожих. Пружина внутри сжалась до предела. Кажется, пришло время дать последние инструкции…

— Слушай мою команду, — глухо процедил я, не поднимая головы и не прекращая водить щеткой. — Кот, когда придет молочница, мы с тобой идем прямо за ней в подъезд. След в след. У двери натягиваем на морды платки.

— Понял, Сень, — так же тихо отозвался Кот, бросая медяк о камень.

— Шмыга, твоя задача — пасти дворницкую и, если что пойдет у нас не так и дворник пойдет в подъезд — отвлекай его. Упырь, ты идешь следом за нами ровно через минуту, аккуратно к дворницкой, и клинишь дверь, а потом к нам. Васян, ты еще через минуту после Упыря.

Я поставил на брусчатку сияющий, как котовьи причиндалы, сапог, и поднял суровый взгляд на парней.

— Заходите по очереди. Неприметно и без глупостей.

Потянулись томительные минуты ожидания. Холод забирался под рваную одежду, но никто не смел даже поежиться.

Наконец, в утренней серой дымке со стороны Невского проспекта показалась долгожданная фигура.

Это была женщина средних лет, плотно укутанная в теплую серую шаль. Полноватая, она тяжело переваливалась с ноги на ногу, словно уставшая гусыня. На ее плечах покоилось деревянное коромысло, с которого свисали два пузатых жестяных бидона. Бряк-бряк — тихо звенела жесть в такт ее тяжелым шагам.

Она шла, откровенно зевая на ходу, привычно делая свою утреннюю работу. Поравнялась с нашей подворотней и начала переходить улицу, направляясь прямиком к тяжелым дубовым дверям парадного.

— Готовься, — бросил я глухо. — Пошла.

Звон медяков мгновенно оборвался. Кот, Шмыга и Упырь застыли на месте.

Молочница, тяжело переваливаясь под тяжестью коромысла, свернула под арочный свод и потянула на себя неприметную дверь черной лестницы, предназначенной для прислуги и разносчиков. Тяжелая створка поддалась с глухим, натужным скрипом, и молочница скрылась в сыром полумраке подъезда.

— Пошли, — выдохнул я.

Мы с Котом сорвались с места первыми. Никакой беготни, никакого топота стоптанных башмаков по брусчатке — мы скользили к подворотне бесшумными, стремительными тенями, прижимаясь к стенам. На ходу одним слитным движением натянули на лица заранее повязанные плотные темные платки. За долю секунды обычная уличная шпана перестала существовать. В парадное врывались безликие, хищные налетчики.

Я успел подхватить тяжелую дверь в тот самый миг, когда она уже готова была захлопнуться, и мы скользнули внутрь, буквально наступая на пятки женщине.

Здесь, на черной лестнице, царил полумрак, сквозь узкие окна-бойницы едва пробивался утренний свет.

Молочница успела подняться на полпролета, когда чуткое ухо уловило за спиной чужие шаги. Она резко обернулась. В ее глазах, еще секунду назад сонных и равнодушных, вспыхнуло непонимание, а потом и страх. Она открыла рот, набирая в грудь воздуха, чтобы издать истошный, пронзительный бабий визг, который перебудил бы весь дом.

Бросившись вперед, я прыгнул, преодолев три ступени в один скачок. Действовал на голых инстинктах, молниеносно и жестко.

Левая ладонь намертво, как стальной капкан, захлопнулась на ее лице, вдавив крик обратно в глотку. Одновременно я впечатал женщину спиной в грязную стену и удержал деревянное коромысло, не дав жестяным бидонам лязгнуть о каменные ступени. Кот тут же оказался рядом, подхватывая тару с другой стороны.

Женщина задергалась, замычала, дико вращая побелевшими от ужаса глазами. Она была уверена, что ее смерть пришла прямо сейчас. Что двое отморозков в масках сейчас перережут ей горло ради копеечной дневной выручки за молоко.

В моей правой руке, прямо перед ее лицом, тускло и зловеще блеснула вороненая сталь тяжелого «Смит-Вессона».

— Тихо, мать. Жить хочешь — ни звука, — зашептал я ей прямо в ухо. Мой голос звучал предельно спокойно, холодно и ровно. Никакой истерики, только суровая констатация факта. — Мы не за тобой. И не за твоими копейками. Кивни, если поняла.