— А я нет! — глянул на него Вася.

Мы прошли мимо не оглядываясь.

Дотащив матрасы до кладовки, я дождался, пока парни закинут их на чердак.

— Обустраивайтесь и отдыхайте. Я пойду люк забивать.

Взял молоток и доски Ипатыча. Пора было окончательно отделить нашу нору от мирного приюта.

Спица вернулся, когда тени во дворе стали длинными и синими. Вид у него был торжествующий: кепка набекрень, глаза горят. Он прямиком направился ко мне, на ходу вытирая пот со лба.

— Вызнал! Амалия-то, змея подколодная…

— Потом. — Я осадил его коротким жестом. — Сейчас — в баню. Там протопили. Ополоснись, смой пыль — и в люльку на пару часов. В ночь пойдем на дело. Сил наберешься.

Он осекся, кивнул и, подхватив узел с вещами, рванул в сторону бани.

Ночь накрыла Петербург липким, тяжелым одеялом. Туман, пришедший с залива, был таким густым, что газовые фонари на набережных казались тусклыми, умирающими светляками. Самое время для тех, кто не ищет встреч с законом.

Мы вышли из приюта бесшумно. Кот натянул кепку до самых бровей, надежно пряча бинты; Упырь, бледный, но решительный, прижимал раненую руку к животу, пряча ее в глубоком кармане куртки. Я не хотел его брать, но он только зубами скрипнул:

— Сень, я в доле. Вытерплю. Чай, не баба.

Васян шагал впереди, ведя под уздцы мерина. Телега, нагруженная старой соломой и рваной рогожей, подрагивала на выбоинах. Воровской инструмент кинули на дно, под солому. С собой я захватил склянку с остатками лауданума и пару кусков хлеба и колбасы — на случай встречи с особо брехливым кобелем.

Красные склады — огромные кирпичные монстры, хранившие в своих недрах миллионы, — выросли из тумана внезапно. Меж ними петляли маневровые железнодорожные пути, а вдали терялись в тумане очертания железнодорожного моста через Обводной канал.

Не доезжая сотни саженей до первых пакгаузов, я поднял руку.

— Стоп. Колеса!

Васян и Кот быстро, слаженными движениями обмотали обода телеги толстой дерюгой, закрепляя ее бечевкой. Теперь телега не грохотала по булыжнику, а лишь мягко, почти неслышно ухала.

Склады номер два и шесть отпали сразу: у массивных дверей, освещенных яркими фонарями, маячили фигуры в серых шинелях. Охрана стояла плотно, покуривая и перекликаясь в тишине.

У склада номер семнадцать, несмотря на глухую полночь, кипела жизнь. Прямо по путям подогнали вагон, и цепочка грузчиков, похожих в тумане на муравьев, перетаскивала в распахнутую пасть склада какие-то тюки.

— Мимо, — процедил я. — Лишние глаза нам ни к чему.

Мы свернули вглубь, к ветке, которая явно давно не использовалась. Пути здесь заросли жесткой травой, а кирпич стен был щербатым от времени. Склад номер сорок семь стоял особняком, почти в самом тупике. Место мне показалось смутно знакомым. Людей нет, фонари далеко.

Васян придержал коня. Я спрыгнул с телеги, прислушиваясь. Тишина. Только где-то вдалеке гуднул паровоз.

— Вроде ни души, — шепнул Кот, доставая фомку.

Но тишина оказалась обманчивой. Из густой тени за углом склада раздался низкий, утробный звук. Это был не лай. Это был вибрирующий рык, от которого волосы на загривке встали дыбом.

Из тумана медленно выплыла массивная, квадратная голова. Меделянский кобель, огромный, как молодой бычок, он стоял прямо на нашем пути. Шерсть дыбом, глаза в темноте горят мутным желтым светом. Кобель не лаял — он оценивал, в кого вцепиться первым.

Васян замер, натягивая вожжи. Кот попятился к телеге.

— Твою мать… — выдохнул Упырь.

Меделянский кобель не унимался. Рык внезапно перешел в захлебывающийся, яростный лай. Здоровенная ржавая цепь натянулась струной, звенья жалобно зазвенели, и я увидел, как толстый деревянный столб, к которому он был прикован, опасно качнулся.

«Где собака злее, там и замок жирнее», — невольно подумалось мне.

— Тише, дурак, тише… Свои… — прошептал я, на что пес ответил новой порцией злобного лая.

Рука нырнула в карман, нащупывая заранее отложенный ломоть хлеба с колбасой. Достал склянку с лауданумом, зубами выдернул пробку. Темная жидкость полилась на мякиш.

— На, жри! — Я размахнулся и забросил угощение прямо под нос зверю.

Хлеб, отскочив от мокрого кирпича, шлепнулся в грязь. Но чертов кобель его даже не понюхал. Вместо того чтобы слопать подарок, он рванул вперед так, что едва не вывернулся из ошейника, пытаясь достать нас. Лай стал еще яростнее, эхо заметалось между стенами складов, отражаясь от глухих стен и железных крыш.

— Не берет, зараза! — Васян невольно отпрянул, судорожно сжимая фомку. — Нас сейчас вся охрана услышит!

— Спокойно. Щас решим!

Пока зверюга гавкала, мечтая удавить нас и сожрать с потрохами, я лихорадочно соображал. Так. Он на взводе. Мы для него враги, раздражитель. Пока мы перед глазами, он ничего не возьмет, у него инстинкт работает, а не желудок. Значит… Значит, надо валить. На время.

Наконец, составив план действий, я дернул Васяна за рукав:

— Отходим! В тень, за угол! Живо! Надо, чтоб он успокоился!

Мы попятились, уводя мерина. Телега мягко прошелестела обмотанными колесами, скрываясь за кирпичным выступом. Как только мы исчезли из поля зрения пса, лай сменился злобным ворчанием, потом перешел в подозрительное сопение и, наконец, стих.

Мы замерли, прижавшись к холодной, влажной стене. Минуты тянулись. Сердце колотилось в горле, отдаваясь в висках.

— Шмыга, — шепнул я. — Глянь аккуратно. Только сильно не высовывайся.

Пацан кивнул и ужом скользнул вдоль стены. Вернулся через минуту, глаза круглые, дышит часто.

— Съел! — зашептал он. — Чисто подмел, крошки не оставил. Но… не спит. Сидит, пасть разинул, косится. И ни в одном глазу! Сидит, зараза, и все. Даже не шатается.

Я чертыхнулся про себя. Меделян — это тебе не болонка, здоровый теленок. Масса большая, обмен веществ, видать, небыстрый. Или доза маловата для такого волкодава.

Достал склянку, встряхнул. В ней оставалось на самом донышке.

— Мало… — процедил я, встряхивая пузырек. — Ладно, пан или пропал.

Достал последний кусок хлеба с колбасой. Выплеснул на него все, что оставалось, до последней капли. Лауданум потек по пальцам, пахнуло горькой лекарственной дрянью.

— На, подавись, собачья морда… — прошипел я.

Снова выглянул из-за угла ровно настолько, чтобы метнуть подачку. Зашвырнул хлеб поближе к будке и тут же нырнул обратно в тень.

Снова ожидание. Тишина, разбавляемая только далеким свистком паровоза да капаньем с крыш.

Прошло пять минут. Ни звука.

— Ну, чего он? — прошептал Упырь, бледнея еще сильнее. Рука у него, видно, ныла, и нервы были ни к черту. — А если не заснет? Что делать? Резать его? Он же полбашки откусит, пока к горлу подберешься.

— Ждем, — отрезал я, хотя внутри самого все вибрировало от напряжения. — Время нужно.

— А если мало было? — выдал Кот. — Может, меделяна не берет эта дрянь?

— Заткнись, Кот. Говорю, ждем.

Мы переминались с ноги на ногу, кутаясь в куртки от сырого тумана. Васян успокаивающе поглаживал мерина по бархатному носу, чтобы тот не фыркнул. Каждая секунда казалась вечностью. Если сейчас выйдет патруль или кто-то из сторожей решит проверить, чего собака брехала, придется делать ноги.

Прождали с четверть часа.

— Пора, — решил я. — Идем. Проверим!

Мы вышли из-за угла, готовые в любой момент рвануть обратно. Но лая не последовало.

Кобель лежал. Огромная туша распласталась, голова покоилась на вытянутых передних лапах. Цепь провисла и легла кольцами в грязь. Приблизившись на десять шагов, осторожно, стараясь не скрипеть гравием, мы услышали звук, который был для нас слаще любой музыки — глубокий, богатырский, раскатистый храп. Зверь спал так крепко, что, кажется, сейчас из-под него можно было вытащить подстилку, не проснулся бы.

— Сработало… — выдохнул Васян.

— А то. — Я спрятал пустую склянку. — Химия. Учитесь! Ученье — свет, не ученье — мрак. Все, парни. Путь свободен. Погнали к воротам.