Егор Игнатьевич со вздохом положил свинчатку обратно на стол.

— Ох, Никифор Антипыч… Рынок-то большой. Народ как муравьи кишит. За всеми уследишь ли? Тут и без револьверов забот полон рот: то карманники, то цыгане…

Антипыч молча полез за пазуху и выставил на стол свой главный аргумент — пузатую бутылку настоящей кизлярки. Густая, крепкая виноградная водка блеснула в свете лампы, обещая райское наслаждение.

Глаза Егора Игнатьевича алчно блеснули. Он сглотнул слюну.

— Прошерстить бы надо твоих охламонов, Игнатьич. Ради общего, так сказать, спокойствия, — мягко намекнул Антипыч, придвигая бутылку поближе к самовару.

Хозяин Апрашки вальяжно, с достоинством поднялся из-за стола, нахлобучивая на лысину форменную фуражку.

— Ну, коли так… Дело нехитрое. У нас тут три хмыря есть, что порой железом балуют. Отчего бы и не сейчас? Пройдемте со мной, Никифор Антипыч.

Глухой ряд старьевщиков на Апраксином дворе встретил их привычной вонью нафталина, старой кожи и гнилого дерева. Два околоточных шли вдоль лавок по-хозяйски, широким шагом. При их появлении торгаши суетливо замолкали, сдергивали шапки и старались вжаться в горы своего барахла, чтобы не отсвечивать.

Подошли к первой точке. Из-за груды ржавых замков выглянул древний дед с бельмом на левом глазу

— Еропий Фомич. Жив еще, курилка? — рявкнул Егор Игнатьевич, нависая над прилавком. — Тебя уж на погосте прогулы ставят, заждались поди!

— Живем помаленьку, ваше благородие… — зашамкал дед, крестясь дрожащей рукой.

— Стволами балуешь? Бельгийскими?

— Окститесь, батюшка! — Дед замотал головой так, что едва не слетела шапка. — Одни скобяные изделия! Петли, гвоздики…

— Ну, смотри у меня! — пригрозил кулаком Егор Игнатьевич и пошел дальше. Дед не врал, чуйка у полицейского работала отменно.

У соседней лавки щербатый продавец, торговавший втихую старыми шпилечными «Лефоше», при виде мундиров попытался бочком слиться с толпой, но был остановлен грозным окриком:

— А ну стой, гнида!

Щербатый замер, натянув заискивающую улыбку.

— Бросил я это дело, Егор Игнатьич! Ей-богу, как перед духом святым, бросил!

— Ну, это ты врешь, — философски констатировал околоточный, глядя сквозь него. — Но мне сейчас не до твоих пугачей.

И они двинулись к крайней, самой темной лавке. Лавочник, нервно перетирая в руках тряпку, начал растерянно лепетать:

— А… а хозяина нету-с. Человечка нужного нет, отошел чайку попить…

Егор Игнатьевич даже не стал его слушать. Он молча, с грацией носорога, завалился за прилавок, разворотил кучу старых ватников и за шкирку вытащил на свет божий мелкого, мрачного мужичка.

Тот болтался в кулаке полицейского, как нашкодивший котенок.

— Ты чего, в прятки играть вздумал⁈ — рыкнул Егор Игнатьевич, тряхнув его так, что у торгаша клацнули зубы.

— Не виноват я, ваше благородие! Не при делах! — завизжал продавец, суча ножками и пытаясь вывернуться. Глаза его бегали.

Околоточные переглянулись.

Егор Игнатьевич наклонился к самому лицу мужичка, обдав его запахом чая и перегара, и пошел с козырей. Блеф был поистине гениальным:

— Тот револьвер, что ты намедни продал, гнида… Его ж нигилисты купили! На жизнь самого государя императора покушение делать мыслили! Да только ствол твой дрянной оказался, в руках у злодея и разорвался!

Мужичок побледнел как полотно. Государственное преступление. Покушение. Это не Сибирь, это петля.

— Вот мы остальных террористов подельников и ищем! — добил его Егор Игнатьевич, многозначительно сверкнув глазами. — Понимаешь?

— Ей-богу, ваше благородие! Не знал я! — заскулил он, вцепившись в рукав шинели. — Я политику не трогаю! Покупал шкет какой-то, сопляк! Рожу не помню, темно было!

Егор Игнатьевич встряхнул его с удвоенной силой:

— Да кто ж его подводил-то к тебе, дурья башка⁈ Не сам же шкет тебя нашел!

Лавочник, задыхаясь от страха, сдал связного с потрохами:

— Да есть тут один… Мальчонка кудрявый, вертлявый. Бяшкой кличут! Он у рядов крутится, помогает сбывать, он этого пацана и привел!

Околоточные многозначительно переглянулись. Ниточка потянулась. Оборванная связь восстанавливалась прямо на глазах.

Егор Игнатьевич разжал кулак, брезгливо отряхнул перчатку и рявкнул, указав пальцем вглубь Апраксина двора:

— Веди!

Ночь окончательно вступила в свои права, укутав Петербург стылым, влажным туманом. Морось оседала на лицах ледяной росой. Во тьме двора лишь изредка всхрапывал битюг, переминаясь с ноги на ногу у телеги, да тихо переговаривались парни.

— Осторожнее клади, не дрова же, — вполголоса шикнул я на Васяна, который сопел, укладывая на дно телеги тяжелые мешки с нашим арсеналом.

— Да я аккуратно, Сень, — прогудел гигант, щедро заваливая звякающее железо охапками прелого сена. — Сверху рогожей накроем, вообще не видать будет. Хоть сам градоначальник остановит — мусор и мусор.

Спица и Шмыга тем временем таскали из сарая инвентарь: три пузатые керосиновые лампы, заботливо обернутые в тряпки, чтобы не побить стекла, пару лопат и связку старых, кривых досок с гвоздями, которые должны были стать нашими первыми мишенями.

Когда телега была почти загружена, от темной стены пристройки отделилась невысокая тень и шмыгнула к нам.

— Сень… — раздался тонкий, просительный голос.

Я обернулся. Яська. Он стоял, зябко переминаясь с ноги на ногу, возле центрального входа.

— Чего тебе? — Иди спать.

— Сень, возьми меня с собой! — Яська шагнул ближе, с надеждой заглядывая мне в глаза. — Я тихий буду, как мысь! Честное слово!

Я нахмурился.

— Какая мышь, Яська? Куда тебя брать?

— Я стлелять хоцу! — упрямо вздернул подбородок пацан.

— Из чего? — жестко, без всякой жалости отрезал я и кивнул на его левую руку, замотанную чистыми тряпками. — Из рогатки? Револьвер — штука тяжелая, его двумя руками держать надо, ты не удержишь. Иди в тепло.

Слова ударили его наотмашь. Яська побледнел, опустил голову, и на секунду мне показалось, что он сейчас разревется. Но улица научила его глотать слезы. Он сжал здоровую руку в кулак и снова поднял на меня отчаянный взгляд.

— Сень, ну мозно я хоть посмотлю? — голос его дрогнул, но он упрямо продолжил гнуть свою линию. — Я зе полезный буду! Я лампы могу делзать, стобы вам светло было! Доски эти гнилые ласставлять! Патлоны подавать из месоцков могу! Ну Сень… не блосяй меня тут.

Он смотрел на меня так, будто от этого ночного выезда зависела вся его жизнь. И я вдруг понял: для него это так и было. Ему жизненно необходимо было чувствовать себя в стае. При деле, так же, как и Упырю.

Я тяжело вздохнул, понимая, что логика проигрывает.

— Ладно, — процедил я, откидывая край жесткой рогожи на телеге. — Лезь, трубочист. Будешь у нас оруженосцем и мишенной командой в одном лице. Закапывайся поглубже, чтоб не задубеть. Но учти: если услышу хоть один писк про то, что замерз или спать охота — сам лично в свежей могиле закопаю. Понял?

— Понял, Сень! Не пискну! — лицо Яськи просияло так, словно ему подарили золотой рубль. Он рыбкой нырнул под пахучую рогожу, мгновенно зарывшись в солому рядом с холодным металлом револьверов.

— Готово, Пришлый, — доложил Кот, закидывая последнюю доску.

— Тогда тронули. Васян, на козлы. Выдвигаемся.

Телега скрипнула, тяжелые колеса зачавкали по грязи. Мы покинули двор приюта, не забыв закрыть ворота.

Путь до Волковского кладбища занял около часа. Колеса телеги тяжело чавкали по раскисшей грязи окраинных дорог, пока, наконец, из промозглого петербургского тумана не выплыла бесконечная, глухая кирпичная стена. Место было глухое, гиблое. Город здесь заканчивался, уступая место царству мертвых.

Васян натянул вожжи, направляя мерина к темнеющей полосе деревьев неподалеку от ограды.

— Тпру-у… — сипло выдохнул он. — Сень, давай коня в леске привяжем, чтоб с дороги не видать было.