Мы прошли в самый дальний, темный угол.

Там за столом сидел человек, резко выделявшийся на фоне портовой рвани. Невысокий, жилистый, со смуглой до желтизны кожей. Черные волосы густо напомажены и зачесаны назад, блестя в полутьме, как антрацит. Над верхней губой чернели тонкие усики-ниточки. Одет он был с претензией на портовый шик: хороший, добротный сюртук, правда, с застарелым жирным пятном на лацкане, а шею охватывал щегольской шелковый платок. Но главное — его руки. На смуглых пальцах тускло блестело множество массивных золотых перстней. Это была его витрина, его статус и, если понадобится, кастет.

— Калимера, Митрич! — Грек расплылся в улыбке. Говорил он быстро, суетливо, проглатывая окончания, но глаза-маслины оставались холодными и колючими.

— Здорово, Спирос. — Лодочник грузно опустился на стул. — Вот, привел человека, про которого тебе толковал. Товар у него есть. Серьезный.

Улыбка мигом слетела со смуглого лица грека. Он презрительно скривился, оглядывая меня с ног до головы, словно я был пустой бутылкой.

— Э, Митрич… Ты кого привел? — Спирос раздраженно всплеснул унизанными перстнями руками. — Это же мальчишка! Сопляк! Я что, должен с детьми дела обсуждать? Я серьезный человек, а ты мне голытьбу тащишь!

Митрич усмехнулся и тяжело, исподлобья посмотрел на барыгу.

— Ты, Спирос, по годам не суди, суди по хватке, — сипло, но веско отрезал старый лодочник. — Молодой-то он молодой, да только зубастый и деловой. Посерьезнее иных бородатых будет. Не смотри, что щеки гладкие — товар у него настоящий. Так что кончай нос воротить.

Грек замолчал и снова перевел на меня свои бегающие глаза, оценивая уже по-новому, с легкой настороженностью.

— Серьезный? Ой, малака… В этом городе все серьезно, пока полиция не придет. Ну, садись, зубастый, пей вино. Греческое, не эта кислятина местная!

Он придвинул ко мне кружку с мутной красноватой жидкостью. Я пригубил из вежливости — пойло оказалось отвратительным, отдавало сивухой и уксусом.

— К делу. — Я отодвинул кружку и положил на стол лоскут ткани. — У меня есть сукно. Много. Целый фабричный постав.

Грек брезгливо подцепил лоскут двумя пальцами, поднес к глазам, понюхал и театрально поморщился.

— Э, фикс, это что? Тряпка? — Он брезгливо бросил лоскут обратно на стол. — Она же мокрая! Воняет тиной и плесенью. Э, друг, это мусор. Моль поест, пока высохнет. Возьму за копейки, так и быть. На попоны пойдет или извозчикам на сермяги. Дам пять рублей за все. И то только из уважения к Митричу.

Я усмехнулся. Стандартная схема: опустить товар ниже плинтуса.

— Не наглей. — Я наклонился над столом, глядя ему прямо в глаза. — Это «Манчестер». Клеймо фабричное на рулоне есть. В Гостином дворе аршин такого драпа стоит пятерку. Отрежешь с краю, где подмокло, остальное твое. Сухое, как порох. Пятьдесят рублей за рулон.

Спирос схватился за сердце, словно я только что воткнул в него нож. Его перстни блеснули в свете лампы.

— Пятьдесят⁈ Эфхаристо, друг, ты меня разорить хочешь⁈ Мне его сушить, чистить, прятать! И без бумаг. А если полиция найдет? Это же тюрьма! Каторга!

— Краденое, не краденое — тебя это не касается, — жестко парировал я. — Товар чистый. Пятьдесят рублей. Или я встаю и несу этот рулон татарам на Апрашку. Они там из него шинелей нашьют на сотню и вопросов задавать не будут.

Упоминание конкурентов заставило Спироса дернуть щекой, но он быстро взял себя в руки.

— Зачем татарам? Татары обманут, дадут фальшивые. Но пятьдесят — это безумие! Десять! И я сам заберу!

Такой торг меня не устраивал. Он ни за что не даст мне нормальную цену за ткань. Я молча сгреб лоскут со стола.

— Не договорились, — спокойно сказал я, делая вид, что собираюсь встать.

— Э, куда спешишь! Посиди, попей вина! — засуетился грек.

— Ну, раз сукно тебе не нужно… — Я снова сел и сунул руку за пазуху. — Может, тогда поговорим о том, что плесенью не пахнет и всегда в цене?

И я, многозначительно прищурившись, выложил на липкий деревянный стол глухо звякнувший сверток. Спирос мгновенно подобрался, как гончая, почуявшая кровь. Глаза-маслины хищно сузились.

В свободной руке Спирос непрерывно перебирал янтарные четки, комболои. Их ритмичный, сухой стук — щелк-щелк-щелк — словно жил своей собственной жизнью. Этот звук гипнотизировал, отвлекал внимание и задавал какой-то нервный, дерганый ритм всему нашему торгу.

Из свертка на грязное дерево легла массивная золотая луковица карманных часов с увесистой цепочкой. Знаменитый «Павел Буре». Делал я аккуратно, чтобы он не увидел остальное.

Стук четок на секунду замер.

Грек мгновенно преобразился. Суетливость исчезла. Спирос подцепил часы длинным ногтем, профессионально, почти нежно откинул золотую крышку и впился взглядом во внутренности механизма, ловя тусклый свет керосиновой лампы.

— Механизм хорош, — наконец цокнул языком грек, захлопывая крышку и пряча лупу. — Золото тоже. Но гравировка… — Он гаденько ухмыльнулся, обнажив желтоватые зубы. — «Дорогому сыну в честь совершеннолетия». А ты, фикс, для совершеннолетнего как-то мелковат будешь. Вещь приметная, с историей. Хозяин, поди, уже всю полицию на уши поднял. Даю пятнадцать рублей. И то потому что уважаю смелость.

Четки в его руке снова ожили. Щелк-щелк-щелк. Я даже не моргнул, хотя внутри все презрительно сжалось. Пятнадцать рублей? За золотого «Буре»? В ломбарде за эти часы с ходу давали четвертной заклада, и это была в лучшем случае одна восьмая от их реальной магазинной стоимости, которая доходила до ста пятидесяти, а то и ста семидесяти рублей.

Я молча, не меняясь в лице, протянул руку, сгреб золотую луковицу вместе с цепочкой со стола и сунул обратно за пазуху.

— Оставь свои щедроты себе, Спиридон, — холодно и ровно произнес я. — Я не на паперти с протянутой рукой стою, чтобы копейкам радоваться. Пятнадцать рублей за золотого «Буре»… Ты бы еще пятак предложил.

Это был явный слом шаблона. Ритм комболои в руке грека сбился, пальцы замерли на крупной янтарной бусине. Он переглянулся с невозмутимо дымящим Митричем, затем снова уставился на меня. Глаза-маслины хищно блеснули. Игра только начиналась.

Я выдержал его взгляд, не моргнув и глазом. Затем подождал, позволив Спиросу понять, что за дешево ничего не отдам, и лишь после сунул руку в другой карман.

— Ладно, Спиридон. Смотри сюда. И смотри внимательно.

Оглянувшись, я слегка подался вперед, нависая над столом и прикрывая его плечами и ладонями, чтобы ни один случайный взгляд из прокуренного зала не зацепил того, что сейчас появится на свет.

Тряпица развернулась. На грязное, липкое дерево лег настоящий хабар — то самое добро, что мы экспроприировали у бывших хозяев Вари. Тяжелое золотое колье, массивные перстни с тускло поблескивающими камнями, нитка крупного жемчуга.

В полутьме трактира золото сверкнуло так, что у Спироса на мгновение перехватило дыхание.

Ритм комболои в его левой руке мгновенно изменился. Щелк-щелк-щелк-щелк! Янтарные бусины застучали друг о друга в два раза быстрее, выдавая с головой то волнение, которое грек пытался скрыть за напускным равнодушием.

— Оп-па… — только и выдохнул он, облизнув пересохшие губы.

Спирос действовал быстро и профессионально. Из бездонных карманов своего сюртука он извлек небольшой плоский брусок черного цвета.

Взял один из перстней, придирчиво повертел его перед глазами, а затем с силой чиркнул золотым ободком по черному камню. На оселке осталась четкая желтая черта.

— Калон… Золото, — удовлетворенно кивнул грек. — Камни тоже похожи на настоящие. Но слушай сюда, зубастый.

Стук четок снова выровнялся, став размеренным и вкрадчивым. Грек перешел в наступление.

— Это красивые вещи, да. Дорогие вещи. Изделие — это работа мастера, искусство. Но для меня все это, — он пренебрежительно ткнул унизанным перстнями пальцем в колье, — просто кусок желтого металла. Лом. Понимаешь? Я пущу это в тигель, на переплавку.