Достал часы. Крышка щелкнула, открывая циферблат. Без пяти четыре.

— Успел, — выдохнул я, пряча луковицу обратно.

Нервы были натянуты как струна. Я прислонился спиной к холодной стене, сканируя взглядом улицу.

Из туманной дымки, со стороны проспекта, послышались шаги. «Доктор», — подумал я с облегчением. Обернулся, что бы поприветствовать. Но улыбка сползла с моих губ. Внутри все обледенело.

Это был не Зембицкий.

Это лицо я бы не забыл, даже если бы хотел. Мясистый нос, пышные, напомаженные усы, глаза сытого кота, который только что сожрал сметану вместе с банкой. Шинель с иголочки, погоны поблескивают серебром. На меня шел не кто иной как Никифор Антипыч.

Память услужливо, яркой вспышкой подкинула картинку: грязный переулок на Лиговке, мы с Кремнем и Сивым трясемся, как осиновые листья, а этот упырь в мундире деловито обирает нас до нитки: «Рубль — вход, рубль — выход».

Он приближался, а я лихорадочно соображал. Узнает меня? Вряд ли. Да и не будет он запоминать всех обобранных им мальчишек….

Он прошел в двух шагах. Я затаил дыхание, готовый в любой момент сорваться с места. Но Антипыч даже не повернул головы. Его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по мне как по пустому месту.

Пройдя мимо, он целеустремленно зашагал к воротам больницы. Дворник у будки при виде офицера вскочил, сорвал шапку и согнулся в подобострастном поклоне, распахивая калитку. Не спрашивал ни пропуска, ни цели визита. Кивнув дворнику, как старой знакомой собаке — не глядя, одним движением подбородка, — полицейский уверенно шагнул на территорию больницы.

— Интересно девки пляшут… — прошептал я себе под нос.

Какого дьявола он здесь забыл? Это не его территория. Лиговка далеко — там Александро-Невская часть. А здесь, на Фонтанке, то ли Морская, то ли Спасская. У них свое начальство, свои держиморды. И на кой хрен, спрашивается, продажная сволочь с Лиговки сюда явилась? Уж явно не здоровье подправить — рожа у него красная, хоть прикуривай. Здесь что-то личное. Или, что вернее, шкурное. Определенно, эта гнида здесь не просто так: забесплатно такие, как он, даже не почешутся.

— Молодой человек! — Резкий голос над ухом заставил меня вздрогнуть. — Вы чего тут ворон считаете? Подпираете стену, чтоб не рухнула?

Я резко обернулся, едва не выронив часы. Пока я тут терялся в догадках, ко мне подошел Иван Казимирович Зембицкий.

— Доктор… — с облегчением произнес я, убирая часы в карман. — Напугали.

— Пугаться будете, когда счет увидите, — усмехнулся хирург, водружая пенсне на нос. — Деньги при вас?

— Все здесь. — И я протянул ему тридцать рублей, которые незамедлительно исчезли в кармане доктора.

— Тогда идемте. Не люблю опаздывать, а смерть, знаете ли, и вовсе ждать не приучена.

Он уверенно двинулся к проходной, а я пристроился рядом, стараясь держаться в тени его авторитета. Дворник, увидев господина доктора, снова поклонился и пропустил нас без вопросов.

Обогнув главное здание, мы вошли во двор. Запах карболки и гнилостной сладости ударил в нос с новой силой, перебивая сырость. Желтые окна главного корпуса смотрели на нас тоскливо, как глаза умирающего. За главным зданием тянулись ряды мрачных деревянных бараков, из труб которых лениво курился дымок.

— Нам направо, — бросил Зембицкий, указывая тростью путь к одному из корпусов.

Но я смотрел в другую сторону.

Там, в глубине двора, в стороне от основных бараков, стояло низкое, приземистое здание из красного кирпича. Окон в нем почти не было, только узкие, похожие на бойницы прорези под самой крышей.

У массивной железной двери этого здания мелькнула знакомая шинель.

Никифор Антипыч огляделся по сторонам — быстро, цепко, совсем не по-офицерски, а по-воровски — и скрылся внутри.

— Иван Казимирович. — Я притормозил, кивнув на приземистый дом. — А что это за хоромы? Куда офицер вошел.

Доктор проследил за моим взглядом и брезгливо поморщился.

— Это? Анатомический театр. Проще говоря — мертвецкая. И часовня при ней. Конечная станция для большинства местных постояльцев. А что?

— Да так… — Я нахмурился. — Знакомое лицо увидел. Не ожидал, что у него дела с покойниками.

— В этом городе у всех дела с покойниками, юноша, — философски заметил Зембицкий, открывая высокую больничную дверь. — Идемте. Постараемся сделать так, чтобы ваш друг не отправился в то здание следом за вашим знакомым.

Тяжелая дубовая дверь, обитая понизу позеленевшей медью, подалась с натужным, жалобным скрипом, впуская нас в чрево больницы. В нос сразу ударил густой, почти осязаемый дух: смесь карболки и какой-то тухлятины. Этот запах, казалось, въелся здесь в саму штукатурку.

— Не отставайте, коллега, — бросил через плечо Зембицкий, уверенно стуча тростью. — У меня мало времени!

Мы поднялись по широкой каменной лестнице. Ступеней было немного — всего десяток, но крутых и стертых посередине тысячами шаркающих подошв. В старых петербургских домах первый этаж — бельэтаж — всегда задирали высоко от сырой земли, спасаясь от наводнений и крыс. Стены, выкрашенные в тоскливый казенный цвет — не то желтый, не то грязно-охристый, — отражали гул сотен голосов. Выздоравливающие в застиранных, полосатых бумазейных халатах сидели на лавках вперемешку с посетителями с воли. Стоял плотный гул: шепот, надрывный кашель, шарканье, звяканье посуды. Какая-то баба в платке совала глиняный горшок с кашей мужику с перевязанной головой, в углу старик в нелепом больничном колпаке диктовал письмо писарю, гнусаво растягивая слова.

Сквозь эту серую, шевелящуюся массу, словно белые лебеди, сновали туда-сюда сестры милосердия. В крахмальных чепцах и передниках с красными крестами на груди они двигались бесшумно и строго, держа какие-то подносы, полотенца, одеяла. Толпа расступалась перед ними с боязливым уважением.

Совсем иначе вели себя санитары — дюжие мужики с красными, часто помятыми с похмелья лицами, одетые в грязные фартуки. Эти перли напролом.

— Куды прешь! Ноги подбери! — рявкали они на зазевавшихся родственников.

— Нам туда, в конец крыла, — шепнул мне Зембицкий, поправляя пенсне и напуская на себя важный вид. — Держитесь рядом и делайте умное лицо. Помните: вы — мой ассистент.

В конец коридора пройти не давала массивная решетчатая перегородка от пола до потолка. За ней виднелись две двери, густо обитые железом. Это и было арестантское отделение — место для тех, кого лечили только для того, чтобы потом отправить на каторгу, в острог или в лучшем случае в деревню по месту жительства.

Прямо за решеткой, внутри закрытого периметра, на венском стуле сидел городовой. Мундир расстегнут, фуражка на колене, лицо скучающее.

— Вы куда, господа? Не положено! — не вставая лениво протянул он.

— Мы по медицинской части, любезнейший. — Зембицкий подошел к решетке вплотную и многозначительно приподнял свой пухлый лекарский саквояж. — Доктор Зембицкий. Яков Алексеевич в курсе. Операция у подследственного.

Он просунул руку сквозь прутья. В пальцах доктора что-то бумажно хрустнуло.

Городовой, мгновенно подобравшись, перехватил пропуск. Лицо его сразу приобрело выражение служебного рвения.

— А как же-с… Предупреждали-с… Проходите, ваше благородие.

Он тяжело поднялся, звякнув шпорами, загремел ключами и распахнул решетчатую дверь.

— Вторая палата, — буркнул он, пропуская нас. — Только вы там поаккуратнее. Смрад там — хоть топор вешай.

Палату мы нашли быстро. Страж не соврал: внутри нас встретил тяжелый, сладковатый запах гноя и давно не менянного постельного белья. Комната оказалась небольшой, с низким сводчатым потолком. Окна, забранные частой решеткой-намордником, едва пропускали серый уличный свет. Вдоль стен стояли четыре железные койки. Две пустовали, на одной, отвернувшись к стене, лежал кто-то неподвижный, укрытый серым одеялом.

На четвертой, у самого входа, был Рябой.