— Когда начинаем?
Вот за это я и ценил Надежду. Другой алхимик потратил бы час на объяснения, почему это невозможно, и ещё час на перечисление условий, при которых он, может быть, согласился бы попробовать. Надя же прочитала рецепт, оценила сложность, честно признала, что никогда не делала ничего подобного, и спросила, когда начинаем.
— Прямо сейчас. Чего не хватает?
Она быстро прошлась по полкам, открывая банки, проверяя мешочки, взвешивая на ладони содержимое склянок с привычной точностью человека, который знал свои запасы наизусть.
— Лунного камня нет. Нужен измельчённый, тонкого помола, не менее двадцати граммов. И горного спирта осталось на донышке, а для маковой основы нужно не меньше полулитра.
Я повернулся к Суслику.
— Слышал? Лунный камень, двадцать граммов, тонкий помол. И пол литра горного спирта. Найдёшь?
Суслик торопливо кивнул и, судя по выражению лица, обрадовался этому поручению больше, чем любому другому за последние сутки, потому что оно давало ему законный повод оказаться как можно дальше от меня.
— У Ефима должно быть и то и другое, — сказал он, уже пятясь к двери. — А если у него не найдётся, попробую у Захара Скрытного, тот из Мёртвых земель таскает камни, а спирт у него всегда в запасе.
— Тогда чего стоишь? Дуй отсюда. Каждый час на счету.
Суслика не пришлось просить дважды. Водяник выскользнул за дверь так быстро, что колокольчик над притолокой звякнул уже в пустоту. Мы с Надеждой поднялись наверх, в лабораторию, и пока она разжигала печь и доставала инструменты, я устроился за столом с Ковригиным и ещё раз прошёлся по разделу, посвящённому методам извлечения.
Ковригин описывал три подхода к извлечению: хирургический, алхимический и комбинированный. Хирургический отпадал сразу, потому что требовал мага-целителя не ниже ранга А, способного напрямую отделить нити паразита от ядра, не повредив структуру, а такого мага у нас не было и в обозримом будущем не предвиделось. Комбинированный, по сути, представлял собой смесь первых двух и упирался в ту же проблему: без целителя высшего ранга он был бесполезен.
Оставался алхимический, при котором в тело вводился состав, заставляющий паразита ослабить хватку и выйти из ядра самостоятельно, после чего тварь извлекали через рот, через магические каналы или, в особо запущенных случаях, через разрез.
Именно этот вариант нам и предстоял, и по счастливому стечению обстоятельств у меня под рукой был лучший алхимик, которого я мог себе представить.
Пока я листал Ковригина, Надежда разжигала печь и расставляла на стойке ингредиенты. В какой-то момент она полезла на верхнюю полку, достала оттуда небольшой артефакт в виде синего кристалла на медной подставке и принялась его крутить, нажимать, встряхивать и даже, кажется, уговаривать.
— Серафима подарила, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Охлаждает комнату во время приготовления зелий. Незаменимая вещь! Когда работает…
Только вот сейчас кристалл определенно не работал. Надежда повертела его ещё раз, щёлкнула по подставке ногтем, поднесла к уху, как будто надеялась услышать признаки жизни, после чего поставила обратно на полку и выругалась с таким чувством, что у Марека дёрнулась бровь.
— Всё время забываю отнести на подпитку. Ладно, будем работать по-старому.
По-старому означало, что Надежда без малейшего стеснения стянула через голову рубаху, сбросила штаны, оставшись в одной тонкой сорочке на бретельках, под которой не было ровным счётом ничего, и принялась искать фартук, который, как выяснилось, завалился за нижний ящик у стены. Надежда присела на корточки, не нашла, чертыхнулась, встала на четвереньки и потянулась рукой за ящик, и сорочка, которая и без того едва прикрывала бёдра, задралась до поясницы, явив миру то, что никакое нижнее бельё не прикрывало, потому что никакого нижнего белья там и не было.
За спиной раздался грохот.
Марек, который рванулся к Надежде с такой скоростью, будто ей угрожает опасность, снёс по дороге табуретку, и та с оглушительным грохотом полетела в стеллаж, звякнув по банкам. Капитан уже стоял между мной и Надеждой, загораживая её спиной и сжимая в руке куртку, которую он, видимо, схватил на бегу.
Надежда выпрямилась с фартуком в руках и посмотрела на Марека с искренним недоумением.
— Мареша, ты чего? Что-то случилось?
Марек молча набросил ей на плечи куртку, а уши у него были такого цвета, что могли бы служить сигнальными фонарями на сторожевой вышке.
— Милый, — Надежда мягко, но решительно сняла куртку с плеч и вернула её капитану, — солнышко моё, ты сейчас тратишь время, которого у нас нет. Маковая основа варится при температуре, от которой волосы на руках скручиваются, и если я буду стоять у котла в твоей куртке, то через десять минут ты будешь откачивать меня от теплового удара вместо того, чтобы помогать.
Она повязала фартук, который теоретически прикрывал переднюю часть корпуса, а практически оставлял открытыми спину, плечи, большую часть бёдер и всё остальное, на что фартуку попросту не хватало ткани, и повернулась к Мареку.
— К тому же господин Морн давно привык к тому, как я работаю. Мы с ним в этой лаборатории столько часов провели бок о бок, что он, бедняга, даже специально приучал меня одеваться, когда я спускаюсь вниз, в лавку, чтобы покупатели не разбежались. Или наоборот, чтобы не набежали лишние, — она усмехнулась. — Так что убери свою ревность куда подальше, тем более что я для господина Морна старуха, которая годится ему в матери. Ведь правда, господин Морн?
Она посмотрела на меня, явно ожидая подтверждения.
— Чистая правда, — сказал я, не отрывая глаз от книги. — Надежда для меня как родная тётушка. Строгая, заботливая и совершенно не вызывающая никаких непристойных мыслей. Вот ни одной. Вообще. Ни капли.
Мысли, разумеется, возникали. В прошлой жизни мне было пятьдесят четыре, и женщины в районе сорока всегда нравились мне куда больше, чем двадцатилетние. Но об этом ни Надежде, ни тем более Мареку знать не следовало, потому что капитан при всей своей военной невозмутимости вполне мог решить, что защита чести женщины важнее субординации, а проверять это на практике мне сегодня уже хватило.
Марек забрал куртку, подобрал опрокинутую табуретку, поставил на место и вернулся к стене с выражением лица, которое означало: «я всё принял, я всё понял, но мне это не нравится, и если кто-нибудь ещё раз назовёт меня Марешей при посторонних, я за себя не ручаюсь».
Впрочем, насчёт жары Надежда оказалась права. Как только в котёл отправилась первая порция чёрного мака и печь заработала на полную, температура в лаборатории полезла вверх с такой скоростью, что уже через десять минут одежда превратилась из средства защиты в средство пытки.
Первым сдался Марек, сбросив верхнюю рубаху и обнажив торс, покрытый таким количеством шрамов, что они образовывали собственный узор, более информативный, чем любая магическая печать, и означавший примерно то же самое: «человек, к которому лучше не лезть». Я продержался минутой дольше, чисто из упрямства, после чего рубаха всё-таки отправилась на крючок у двери, где тут же начала парить от жара.
Так мы и работали: Надежда у котла, в сорочке и фартуке, помешивая варево с сосредоточенностью хирурга над операционным столом, я за столом с книгой Ковригина и собственными заметками, а Марек у стены, готовый в любую секунду подать, принести или прикрыть Надежду чем-нибудь, если та вдруг не слишком удачно нагнётся. Сизый, которому я велел сидеть тихо, забился в угол на мешок с сушёной ромашкой и последние полтора часа молчал с таким героическим усилием, что, казалось, от натуги у него сейчас треснет клюв.
Надежда подбросила дров в печь, и температура в лаборатории, которая и без того напоминала преддверие ада, скакнула ещё на несколько градусов. Из угла на мешке с ромашкой донёсся сдавленный стон, потом шипение, потом звук, похожий на свист закипающего чайника, а потом Сизого прорвало.
