— Пожалуйста, — её голос предательски дрогнул. — Просто отпустите меня.

— О, какая вежливая девочка попалась, — протянул тот, что держал её за руку, и повернулся к приятелю с ухмылкой. — Слышал, Мишань? Она нас проооосит.

— Слышал, — осклабился второй, медленно обходя её по кругу. — Только просить тебе надо совсем о другом.

Эти двое даже не догадывались, насколько близко стояли к собственной смерти. И именно это пугало её сильнее их слов и их смеха. Не они сами, а та тёмная и неотвратимая сила, что уже поднималось изнутри, заполняя каждый сантиметр её тела. Она чувствовала: ещё один шаг с их стороны, и она уже не сможет себя остановить.

— Ребята, — выдохнула она, вкладывая в это слово последнее, что у неё осталось. — Я вас очень прошу.

— Да брось, — хмыкнул первый. — Ты действительно надеешься, что мы тебя так просто отпустим?

Горячие слёзы катились по щекам, но Серафима их даже не замечала. Она чувствовала только, как внутри что-то натягивалось до предела, как магия уже перестала слушаться и просилась наружу с той неотвратимостью, которую невозможно было больше сдерживать. Она зажмурилась, стиснула зубы и приготовилась к худшему.

Но худшего не случилось. Хватка на запястье внезапно исчезла, послышался глухой удар, потом второй, и наступила тишина. Серафима открыла глаза и увидела, что у её ног лежали двое, а в темноте переулка таял силуэт мужчины с лицом, изуродованным глубокими шрамами. Он не произнёс ни слова. Просто растворился в темноте, словно никогда из неё и не выходил.

Серафима стояла посреди переулка и смотрела на двух неподвижных людей у своих ног, пока магия медленно и нехотя опускалась обратно, оставляя после себя звенящую пустоту. Она не знала, сколько простояла так. Просто в какой-то момент мужчина со шрамами появился снова, молча встал рядом и коротко кивнул в сторону, призывая идти за ним.

И Серафима пошла следом, хотя сама не понимала, зачем это делает. Наверное, потому что больше просто некуда было идти.

Он привёл её в тихий дом на краю города, где в небольшой комнате у окна сидела женщина. Мужчина подошёл к ней и негромко заговорил. Серафима не слышала слов, только видела, как та слушает — внимательно, без единого лишнего движения. Потом женщина подняла взгляд и спокойно произнесла:

— Садись. Расскажи мне, как ты оказалась в том переулке.

Серафима села, но сперва слова совсем не шли. Она смотрела на собственные руки, сжатые в кулаки на коленях, и просто молчала. А потом что-то внутри вдруг отпустило, и дальше она уже не могла остановиться. Говорила про свою ссылку, про слухи, про ублюдка студента, про переулок, и про то, что уже давно перестала понимать, что происходит с её жизнью.

Женщина не перебивала, не охала и не смотрела на неё с жалостью. Просто слушала с таким видом, будто всё услышанное давно укладывалось в известную ей картину мира и картина от этого ничуть не менялась. Такое спокойствие было дороже любого сочувствия.

Потом были другие разговоры. Много разговоров, один за другим, и так незаметно прошло три года.

За это время она многое поняла про людей и про себя. Поняла, что доброта в большинстве случаев это либо слабость, либо приманка. Что за улыбкой почти всегда стоит расчёт, а за помощью — долг, который рано или поздно придётся отдавать.

Мир оказался проще и грязнее, чем она думала в детстве, и это знание сделало её другой. Злее, трезвее и увереннее. Она научилась читать людей раньше, чем те успевали открыть рот, научилась бить первой и не оправдываться. Броня, которую она выстроила за эти три года, казалась ей непробиваемой.

Собственно, она и была непробиваемой, до того дня, пока у ворот Академии не появился Артём.

Он стоял так, будто давно привык к тому, что мир подстраивается под него, а не наоборот. Нахальный, спокойный, с той ленивой полуулыбкой, от которой у неё сразу же зачесались руки.

Она ответила жёстко — он не отступил. Надавила сильнее — он только чуть приподнял бровь и продолжал смотреть на неё с тем же невыносимым спокойствием, как будто её злость была чем-то забавным. И Серафима ушла, твёрдо убеждённая в том, что более раздражающего человека в своей жизни ещё не встречала.

Она возвращалась домой с полным ощущением победы над собственным раздражением и твёрдым намерением больше не тратить на него ни единой мысли. Но к вечеру поймала себя на том, что снова думает о нём. Она прокручивала в голове каждую его реплику, каждый взгляд и особенно эту чёртову улыбку, которая никак не выходила из головы, сколько бы она ни пыталась от неё избавиться.

Осознание того, что какой-то самодовольный наглец занимает её мысли уже несколько часов подряд, привело её в такое бешенство, что она не стала дожидаться утра и в тот же вечер отправилась к подруге и выложила всё без утайки: про его голос, про его взгляд, про ту непробиваемую уверенность, от которой её собственные реакции казались нелепыми и детскими.

Та выслушала, не перебивая, и дала привычный чёткий разбор. Что такие люди, как Артём, держатся на контроле своей жизни и своего окружения. Что им важно читать собеседника, важно понимать, как тот устроен и где у него слабые места. А значит, Серафиме нельзя быть читаемой, нужно давить в ответ на давление, не объяснять, не оправдываться, не показывать, что он задел, пока тот сам не привыкнет к тому, что здесь его методы не работают.

Это звучало разумно.

Где-то в тёмной воде тяжело плеснула рыба, и этот звук выдернул её из воспоминаний. Серафима моргнула, возвращаясь на холодный камень у реки, к намороженному льду у ног и к горячим слезам на щеках.

Она посмотрела на свои бледные дрожащие ладони и горько усмехнулась. Она ведь следовала каждому слову. Методично, последовательно, не позволяя себе ни единого отступления до самого сегодняшнего дня. Точнее, того момента, когда она увидела, что кто-то угрожает его жизни.

И тогда три года выдержки рухнули в одну секунду. Она бросилась защищать его, не думая, не просчитывая и совершенно не сдерживаясь — просто поддалась страху и панике, устроила этот ледяной кошмар, едва не убила его собственными руками и в итоге услышала именно то, чего больше всего боялась услышать.

«Я не нуждаюсь в защитнике, Сима.»

Горячие слёзы снова потекли по щекам, и именно в этот момент где-то за деревьями едва слышно хрустнул гравий, от чего Серафима резко вскочила на ноги.

Среди темнеющих стволов медленно двигался силуэт, укутанный в тёмный дорожный плащ. Серафима не сводила с него взгляда, и воздух вокруг неё тяжелел с каждой секундой, морозная дымка сама собой окутывала кончики пальцев, на которых уже искрилась готовая сорваться магия. Она ждала, сжавшись в тугую пружину.

Фигура остановилась в нескольких шагах от кромки льда и неспешным движением откинула капюшон. Тусклый речной свет скользнул по лицу, мягко отразившись от гладкого металла серебряной маски, наглухо скрывавшей левую половину лица мадам Розы.

Морозная дымка на пальцах Серафимы мгновенно растворилась.

— Опять замораживаешь всё вокруг, стоит кому-то подойти к тебе слишком близко? — произнесла женщина ровным холодным тоном, в котором при всём желании невозможно было уловить ни угрозы, ни намёка на сочувствие. Её взгляд неторопливо скользнул по изуродованному льдом берегу. — Мне уже во всех подробностях рассказали о том, что произошло сегодня в Академии. Поэтому я пришла проверить, планируешь ли ты из чувства вины насмерть заморозить заодно и саму себя, или на сегодня показательных выступлений уже достаточно.

Жёсткие слова повисли в стылом воздухе тяжёлым грузом. Серафима стояла напротив и молчала, и в следующую секунду все остатки выдержки окончательно рухнули. Упрямо сжатые губы предательски задрожали, и девушка порывисто сорвалась с места, уткнувшись мокрым лицом в тёплое женское плечо.

— Кажется, я всё испортила, — прошептала она сквозь слёзы. — Слышишь… всё испортила!

Роза одной рукой надёжно прижала к себе вздрагивающую девичью спину, а ладонью второй начала размеренно гладить её по растрёпанным волосам.