Утро после разговора с бабушкой было наполнено странной, звенящей тишиной. Мир вокруг Вики казался прежним – солнце так же припекало, петухи так же горланили, а воздух был напоен ароматом нагретой земли и цветов. Но для нее все изменилось. Лес теперь не был просто лесом, а дед Матвей – просто дедом Матвеем. Каждый шорох, каждый взгляд казался наполненным скрытым смыслом, а память о Лесном человеке, его словах и его таинственном исчезновении, витала где-то на грани сознания, смешиваясь с воспоминаниями о жаркой бане. Вика бродила по двору, помогая бабушке по хозяйству, но мысли ее были далеко, она чувствовала себя одновременно обычной деревенской девчонкой и хранительницей неведомой тайны.

Ближе к полудню к их калитке подошла группа деревенских девчонок. Шумные, смешливые, с яркими платками на головах и веночками из полевых цветов, что уже начали слегка подсыхать под полуденным солнцем. Среди них были Анька, Лиза и Светка – те, с кем Вика уже успела немного познакомиться, но с кем до сих пор не чувствовала особой близости. Они наперебой начали звать ее на Купалу, их голоса звенели от предвкушения.

— Вика! Ну пойдем с нами сегодня на Купалу! — щебетала Анька, ее глаза блестели, как две спелые вишенки. — Будет так весело! Мы венки плетем, костер разжигать будем! Всю ночь гулять!

— И парни из соседней деревни приедут! — добавила Лиза, толкая Аньку в бок и хитро подмигивая Вике. — Говорят, такие красавчики! А ты у нас вон какая, Викуш! Сама неземная!

Светка, чуть более сдержанная, но не менее восторженная, кивнула, поправляя свой венок.

— Пойдем, Вика! Нельзя пропускать! Это ж раз в году такое бывает! Гадать будем, прыгать через костер, в воду венки пускать… на суженого.

Вика слушала их, и в ее душе боролись смешанные чувства. С одной стороны, ей хотелось присоединиться к этому беззаботному веселью, забыть о тех странных, взрослых тайнах, что так неожиданно ворвались в ее жизнь. Отстраниться от тягучего запаха бани, от настойчивого взгляда деда Матвея, от призрачного образа Лесного. С другой – все, что произошло за эти дни, казалось ей куда более глубоким, чем просто девичьи хороводы и гадания на суженого. Она уже пережила нечто, что выходило за рамки обычных представлений о любви и жизни, что связывало ее с чем-то древним, первобытным, и приезд парней из соседней деревни теперь казался ей почти наивным, детским.

Однако зов сверстниц, обещание смеха и легкости, был силен. В конце концов, почему бы и нет? Возможно, именно там, среди огня и воды, она найдет ответы на те вопросы, что так сильно волновали ее. Или, по крайней мере, на время забудет о них, растворившись в коллективном празднике. Ее юное тело, еще хранящее отголоски вчерашних ласк, теперь было наполнено и каким-то иным, духовным, таинственным ожиданием, словно Лесной человек, даже исчезнув, оставил в ней частицу своей древней мудрости и своего взгляда на мир. И на фоне всего этого, праздничные приготовления к Купале казались не просто развлечением, а предзнаменованием нового, возможно, еще более глубокого и значимого этапа в ее жизни.

— Хорошо, — улыбнулась она, и ее улыбка стала более искренней, чем ей казалось, в ней сквозила и предвкушение, и легкая ирония. — Пойду с вами.

Девчонки радостно закричали, окружили ее, и Вика почувствовала, как волна их энергии подхватывает ее. Купала… Праздник огня и воды, страсти и очищения. В ее голове эти слова теперь звучали по-особенному, наполненные новыми, неизведанными смыслами. Ночь Купалы, таинственная и древняя, обещала нечто большее, чем просто игры. Она обещала ответы, или, по крайней мере, новые загадки, которые ей еще предстояло решить.

Вечером, когда последние отблески солнца померкли за горизонтом, а небо стало глубоким иссиня-черным, освещенным лишь первыми робкими звездами, вся деревня собралась на опушке леса, у реки. Огромный костер уже полыхал, взметывая в небо искры, которые рассыпались мириадами огненных звездочек. Вокруг него уже водили хороводы девушки и парни, их смех и песни разносились над рекой, смешиваясь с треском поленьев. Воздух был напоен густым запахом дыма, полевых трав и моложавых тел, разогретых танцами. Вика, вместе с Анькой, Лизой и Светкой, несла свой венок, сплетенный из ромашек, васильков и веточек папоротника, к реке. В этот вечер она чувствовала себя частью чего-то древнего, первобытного, и те тайны, что жили в ней, казались теперь не одинокими, а частью общего, векового ритуала.

Первым делом девчонки пошли к реке, чтобы пустить венки. Мягкий свет свечей, воткнутых в венки, мерцал на темной воде, создавая завораживающее зрелище. Вика осторожно опустила свой венок на воду, наблюдая, как он медленно уплывает по течению, предвещая судьбу. Она загадала, чтобы ее суженый был… нет, не думала она о суженом в этот момент. Она загадала, чтобы ее путь был ясен, чтобы тайны раскрывались, а то, что должно прийти, пришло без страха. Вода, холодная и темная, нежно приняла ее венок, и Вика почувствовала легкую дрожь, пробежавшую по телу.

Затем начались прыжки через костер. Высокое, ревущее пламя казалось живым существом, поглощающим все тревоги и страхи. Пары, держась за руки, перепрыгивали через огонь, веря, что это принесет им счастье и долгую любовь. Вика смотрела, как смело прыгают девчонки, как парни подхватывают их на руки, и в этих движениях, в этих горячих прикосновениях, сквозило такое же необузданное желание, как и то, что она пережила в бане, но теперь оно было разлито в воздухе, коллективное, юношеское, почти осязаемое.

Среди толпы Вика заметила парней из соседней деревни. Они были чуть старше, крепкие, с загорелыми лицами и озорными улыбками. Один из них, высокий, с широкими плечами и копной темных волос, выделялся особенно. Его глаза, цепкие и живые, не раз ловили взгляд Вики, и в них читалось нечто, что заставляло ее сердце биться чуть быстрее. Не такая глубокая, молчаливая мудрость, как у Лесного, и не тяжелая, интимная властность деда Матвея, а что-то искрящееся, молодое, зовущее.

Он подошел к ней, когда хоровод на мгновение прервался, его тень упала на ее лицо.

— Что же ты стоишь одна, красавица? — его голос был низким, уверенным, и в нем слышался легкий напев веселья. — Пойдем, потанцуем!

Вика колебалась, но лишь мгновение. Ей вдруг захотелось забыться в этом круговороте, в этом танце, раствориться в музыке и смехе. Она протянула ему руку. Его пальцы были горячими и крепкими, они обхватили ее ладонь, и Вика почувствовала, как по ее руке пробегает электрический разряд. Он притянул ее в хоровод, и они закружились вместе с остальными, подхваченные общим потоком радости.

В танце их тела прижимались друг к другу, и Вика чувствовала его силу, его молодое, горячее дыхание, запах его кожи, смешанный с запахом костра. Это было другое ощущение, не такое глубокое и интимное, как в бане, но не менее мощное. Это было ощущение свободы, молодости, чистого, необузданного желания, которое теперь, после всего пережитого, она могла принять без страха, почти с вызовом. Его прикосновения, его взгляд – все это было новым, но в то же время удивительно знакомым, словно Лесной человек, дед Матвей и этот парень были лишь разными гранями одного и того же великого, вечного призыва, что теперь раздавался в ее душе. Она смеялась, танцевала, и в каждом ее движении, в каждом взгляде читалась пробудившаяся женщина, готовая принять этот мир во всей его полноте. Огонь костра отражался в ее глазах, делая их яркими и глубокими, а ветер трепал ее волосы, унося с собой все сомнения, оставляя лишь жаркое, пьянящее предвкушение. Ночь Купалы только начиналась.

Музыка и смех с поляны Купалы доносились до них приглушенно, словно эхо другого мира. Вика танцевала с парнем, которого звали Иваном, и чувствовала, как весь мир вокруг них кружится в безумном водовороте огня и страсти. Иван был сильным, его руки крепко обнимали ее талию, притягивая ближе, а его взгляд, горячий и дерзкий, проникал прямо в душу. В этом танце не было той тяжелой, обволакивающей неги, что была в бане с дедом Матвеем, но была иная сила – дикая, необузданная, молодая, бьющая через край. Его прикосновения были смелее, его улыбка – открытее, и Вика отвечала ему тем же, смеясь, глядя в его глаза, чувствуя, как ее тело отзывается на каждое его движение. Она забыла о Лесном человеке, о бабушкиных легендах, о вчерашнем дне. Была только эта ночь, этот огонь, этот танец и Иван.