Внезапно, тихий скрип где-то в доме заставил её вздрогнуть. Она быстро застегнула рубашку, отвернувшись от окна. Сердце её билось учащённо, словно пойманная птаха. Вернувшись на лавку, она пыталась успокоить этот внутренний шторм. Но ощущение пробудившейся чувственности, словно нежный рассвет, уже разлилось по всему её существу, предвещая, что это деревенское лето будет полно новых, неизведанных открытий, как в мире вокруг, так и в тайнах её собственной души.

Не успела Вика опомниться от пробуждения собственных чувств, как тишину вечера прорезал скрип калитки, знакомый, но сегодня звучавший иначе, наполненный новым предвкушением. На пороге появился дед Степан, сосед, чья борода, подобно седому мху, украшала его лицо, а глаза, под густыми бровями, светились той тихой мудростью, что приходит с годами. В руках он держал огромную плетеной корзину, из которой выглядывали влажные, покрытые землёй шляпки грибов – добыча его лесной прогулки.

«Здравствуй, Матрёна Петровна!» – прогремел его низкий голос, разгоняя сумерки. – «Заглянул на минутку, принёс тебе гостинцев из лесу. Смотри, какие боровики попались!»

Бабушка, отложив вязание, вышла навстречу, улыбка осветила её лицо.

«Матвей, голубчик, да ты как всегда! Пойдём, пойдём, садись. Вика, доченька, помоги Матвею корзину поставить.»

Вика, с лёгким трепетом, помогла поставить корзину на лавку, чувствуя, как её пальцы случайно касаются шершавых, тёплых пальцев деда Матвея. От него пахло лесом – прелой листвой, сосновой смолой и чем-то неуловимо свежим, животворящим.

Они уселись за стол, и бабушка, к своему обычному чаю, принесла ещё и варенье из лесной земляники. Запах грибов, смешавшись с ароматом травяного чая и сладкого варенья, наполнил избу уютной, почти священной атмосферой. Разговор полился сам собой, как неспешный ручей. Они вспоминали прошлые лета, общие радости и печали, расспрашивали друг друга о житье-бытье.

«Эх, Матрён Петровна,» – вздохнул дед Матвей, отпивая чай, – «вот годы-то идут. Спина моя совсем расходится. Хотел было сегодня прополоть грядки, да только наклонился – как будто ножом в боку. Не могу, никак не могу.» Он погладил свою седую бороду, и в его глазах мелькнула тень усталости.

Бабушка, внимательно выслушав, обернулась к Вике, чьи мысли всё ещё витали где-то на грани недавнего пробуждения. «Степан, не печалься. У меня Вика приехала. Девка у меня работящая, сильная. Завтра, если хочешь, пусть тебе поможет с огородом. Она у меня крепкая, как дубок.»

Вика почувствовала, как щеки её заливает легкий румянец. Мысль о работе в огороде, о прикосновении к земле, о возможной встрече с дедом Матвеем в дневном свете, когда её юная чувственность будет обнажена под лучами солнца – всё это вызвало странное, двойственное чувство. Но взгляд бабушки был полон ожидания, и в глазах деда Матвея мелькнула надежда.

«Да что ты, Петровна, такая добрая,» – проговорил дед Степан, его голос стал теплее. – «Если твоя внучка согласится, я буду тебе премного благодарен. Не хочу её уж сильно обременять.»

Вика, встретившись взглядом с добрыми, но усталыми глазами старика, кивнула: «Я согласна, дедушка Степан. Я помогу вам.»

Лицо деда Степана расплылось в широкой, благодарной улыбке. «Вот это здорово! Спасибо тебе, девица, спасибо, Петровна! С такими помощниками и спине вроде бы полегче становится.»

Он поднялся, снова взял свою корзину, теперь уже казавшуюся легче. «Ну, я пойду. А завтра… завтра жду тебя, Вика, как договорились.»

Он ещё раз тепло поблагодарил, и его шаги, уже не столь тяжкие, удалились в сгущающуюся темноту. Вика смотрела ему вслед, чувствуя, как в ней зарождается новый, незнакомый трепет. Завтрашний день обещал быть наполненным не только запахами земли и труда, но и новым, ещё не постижимым ощущением взросления.

На следующее утро, когда роса еще серебрилась на травах, а воздух был напоен свежестью, Вика уже стояла у калитки деда Матвея. Солнце только начинало подниматься, золотя верхушки яблонь, и его лучи уже обещали жаркий день. Дед Матвей встретил ее с довольной улыбкой, его глаза казались чуть более живыми, чем вчера.

— Вот и помощница моя пришла! — пробасил он, опираясь на забор. — Спасибо тебе, Викуша. Сам я, видишь, еле ползаю…

Он провел ее на огород, где грядки, поросшие сочной зеленью и коварными сорняками, тянулись бесконечными рядами. Дед Матвей, стоя чуть согнувшись, медленно объяснял, как различать полезные растения от вредных, какие сорняки вырывать с корнем, а какие можно просто подрезать. Его голос был хрипловат, а дыхание сбивалось от малейшего напряжения, но в его глазах, когда он смотрел на Вику, мелькали искорки, которые она не могла не заметить.

Вика кивнула, взяла тяпку, которую он ей протянул, и принялась за работу. Солнце быстро набирало силу, и вскоре легкий сарафан начал прилипать к коже. Она наклонялась, выпрямлялась, вновь склонялась над грядками, и каждое движение ее молодого, гибкого тела было наполнено грацией. Волосы, собранные в небрежный хвост, то и дело выбивались, падая на потное лицо, и Вика машинально отбрасывала их назад. Спина, непривычная к такой работе, быстро заныла, но она продолжала, чувствуя, как мышцы напрягаются и наливаются тяжестью.

Ближе к полудню, когда солнце стояло почти в зените, а воздух дрожал от жары, Вика подняла голову, чтобы вытереть пот со лба. Дед Матвей сидел на старой скамейке под раскидистой вишней, лениво покуривая самокрутку. Но его взгляд не был ленивым. Он был прикован к ней, к каждому изгибу ее тела, к тому, как ткань сарафана обтягивала бедра, когда она наклонялась, как под намокшей тканью просвечивал контур груди, как блестела от пота гладкая кожа на шее и плечах. В его глазах читалось неприкрытое, почти голодное восхищение, взгляд этот был долгим, оценивающим, словно он любовался не просто труженицей, а какой-то древней статуей. Вика почувствовала, как по ее спине пробегает легкая дрожь, и в животе снова зародилось то знакомое, тревожное и сладкое покалывание. Она отвернулась, но чувство его взгляда не исчезло, оно словно жгло ее кожу.

Наконец, когда последние ряды были очищены от сорняков, а руки Вики болели от напряжения, дед Матвей поднялся.

— Ну, молодец, Викуша! Ай да молодец! — его голос был теплым, почти ласковым. — Умаялась, поди, совсем? Я тут, пока ты работала, баньку истопил. Пар жаркий, березовый веник уже запарил. Сходи, попарься хорошенько, смой усталость, снимешь напряжение. Самое то после такой работы.

Вика колебалась лишь мгновение. Мышцы действительно ныли, а в голове стучала легкая усталость. Предложение было заманчивым, особенно после долгого, душного утра. И взгляд деда Матвея, хоть и ощущался тяжелым, не содержал прямого призыва, лишь заботу… или что-то, что можно было истолковать как заботу.

— Спасибо, дед Матвей, — сказала она, стараясь звучать естественно. — Я бы с удовольствием.

Она отдала ему тяпку и, чувствуя, как его взгляд провожает ее до самого дома, медленно пошла по тропинке. В груди билось учащенно, а предвкушение жаркого пара смешивалось с чем-то иным, необъяснимым, словно баня, истопленная дедом Матвеем, была не просто местом для омовения, а вратами в нечто новое и пока еще неизведанное.

Банька деда Матвея оказалась небольшой, но уютной, пропахшей деревом, паром и каким-то особенным, чуть горьковатым запахом нагретых камней. Вика прошла в парилку, где клубы густого, обволакивающего пара уже стояли плотной стеной. Жар был сильным, проникающим в каждую клеточку тела, заставляя кожу мгновенно покрываться испариной. Она осторожно поднялась на верхний полок, деревянный, еще влажный от пара, и легла на спину, закрыв глаза.