Жар обнимал ее, проникал в мышцы, снимая напряжение после утренней работы. Все мысли о боли и усталости улетучились, растворяясь в горячем воздухе. Оставалось только тело, чувствительное и живое. Она глубоко вдохнула влажный, горячий воздух, и легкие наполнились ароматом березы и мятного отвара, что, казалось, витал в воздухе. Это ощущение абсолютного расслабления, эта горячая нега, начала медленно пробуждать что-то глубоко внутри. Воспоминания о вчерашнем вечере, о фантомных прикосновениях, которые она пыталась отогнать, теперь вернулись с новой силой.

Рука Вики сама собой, словно по наитию, опустилась на живот, затем скользнула ниже, туда, где тепло и влажно, где каждый нервный корешок отзывался на малейшее прикосновение. Она ласково коснулась себя, чувствуя, как нежная кожа реагирует на легкое поглаживание. Сердце забилось чаще, дыхание стало поверхностным. Вся она превратилась в чистое ощущение, в сгусток желания, что медленно разгоралось изнутри, подобно угольку в печи. Глаза были закрыты, но перед внутренним взором мелькали образы, настолько яркие, настолько откровенные, что она невольно задохнулась. Каждое движение пальцев, легкое, почти невесомое, вызывало волну мурашек по телу, заставляя ее выгибаться на полке, словно в безмолвном танце.

Внезапно, сквозь гул пара и стук собственного сердца, Вика услышала скрип двери в предбанник. Потом раздался хриплый голос деда Матвея, казавшийся необычно близким:

— Викуша, ты там? Я веничек принес, березовый, самый душистый! Сейчас попарю тебя как следует, всю усталость выбью! Только ты… ты там простынку на себя накинь, а то я сейчас зайду.

Вика резко замерла. Рука отдернулась, словно обжегшись. Вся кровь прилила к лицу, и она почувствовала себя застигнутой врасплох, абсолютно обнаженной не только физически, но и внутренне. Сердце бешено колотилось в груди. Простыня… Она судорожно нашарила на полке лежавшую рядом льняную простыню и быстро, неловко обернулась ею, пытаясь прикрыть себя от неминуемого вторжения.

Дверь в парилку медленно отворилась, выпуская клуб пара и впуская деда Матвея. Он вошел, держа в руках пышный, пахнущий лесом веник, а его глаза, чуть прищуренные в полумраке, казались особенно проницательными. Он не смотрел прямо на нее, но Вика чувствовала его взгляд, скользящий по ее укутанной фигуре.

— Ну что, готова, милая? — проговорил он, его голос был низким, почти мурлыкающим. — Давай я тебя хорошенько разомну, спинку пропарлю, плечики. Устала, поди, совсем?

Вика, вся сжавшись, чувствовала, как горят ее щеки. В воздухе висело что-то необъяснимое, какая-то тяжелая, электрическая атмосфера. Отказать было бы невежливо, да и что в этом такого? Старик просто хочет помочь. Но одновременно с этим пониманием, в ней пробуждалось и другое, смутное, но настойчивое чувство.

— Да… да, дед Матвей, — прошептала она, ее голос был едва слышен. — Если вам не трудно…

Вика лежала на полке, стараясь дышать ровно, но сердце ее гулко отбивало ритм где-то глубоко в груди. Простыня, хоть и прикрывала ее, не могла скрыть легкой дрожи, пробегавшей по телу, и жарких вспышек смущения, разливавшихся по коже. Дед Матвей встал рядом, его присутствие ощущалось как плотная, теплая масса. Он окунул веник в таз с горячей водой, и аромат березы стал еще насыщеннее.

— Ну что, милая, давай, — пробасил он, и его голос в этой интимной тишине звучал непривычно глубоко. — Спинку ко мне, расслабься.

Вика повиновалась. Она медленно перевернулась на живот, ощущая, как простыня сползает с плеч, оставляя спину почти обнаженной. Влажный жар парилки тут же обнял ее, проникая в каждую пору. Она постаралась расслабить мышцы, но напряжение лишь росло. Она слышала его дыхание, чуть хрипловатое, тяжелое, и чувствовала тепло его тела совсем близко.

Первый удар веником был легким, почти ласковым. Мягкие, влажные листья березы нежно коснулись ее кожи, оставляя прохладный, освежающий след, который тут же сменялся волной жара. Дед Матвей начал медленно, но уверенно, водить веником по ее спине, то прижимая его к пояснице, то легко похлопывая по лопаткам. Каждое движение было выверенным, опытным, в нем чувствовалась давняя, почти ритуальная привычка.

Поначалу это было просто приятно – горячий пар, свежий запах, расслабляющее похлестывание. Но затем его прикосновения стали чуть сильнее, настойчивее. Веник опускался ниже, проходя по изгибам позвоночника, касаясь линии бедер, затем снова поднимаясь вверх. Вика чувствовала, как под влажными листьями ее кожа краснеет, как открываются поры, как все ее тело становится невероятно чувствительным. Ритмичные похлопывания, словно древний барабанный бой, отдавались глубоко внутри, и то сладкое, тревожное покалывание, что она чувствовала вчера, теперь вернулось с утроенной силой.

Простыня, что прикрывала ее, едва держалась, и Вика чувствовала, как она чуть скользит при каждом движении веника. Ей казалось, что он чувствует каждый сантиметр ее тела, каждый нерв, что его взгляд, хоть и скрытый за стеной пара, проникает сквозь ткань, сквозь кожу. В воздухе, помимо запаха березы, теперь витал едва уловимый, но отчетливый аромат мужского пота, смешанный с запахом старого дерева, и этот запах, одновременно отталкивающий и притягательный, гипнотизировал.

Дед Матвей, не говоря ни слова, продолжал свое дело. Его дыхание стало глубже, тяжелее. Он вдруг задержал веник на ее пояснице, прижал его на несколько секунд, а затем провел им вниз, до самых ягодиц, и снова вверх, по бокам, к ребрам. Это движение было долгим, чувственным, и Вика замерла, задержав дыхание. Она чувствовала, как ее мышцы напряглись, как пульс ускоряется. В ней боролись смущение, стыд и какое-то странное, подавляемое любопытство, почти возбуждение.

— Ну вот, спинку разомнул, — наконец прохрипел он, и его голос был удивительно близко к ее уху, так что Вика почувствовала его горячее дыхание. — Теперь на бочок, Викуша. Бока пропарлю, чтобы вся хворь вышла.

Вика, не осмеливаясь открыть глаза, медленно повернулась на бок, стараясь максимально прикрыть грудь простыней. Но она знала, чувствовала, что все ее усилия тщетны. Его руки, его веник, его дыхание – все это было слишком близко. И в этом жаре, в этом пару, в этой странной близости, она чувствовала, как внутри нее разгорается костер, который она сама не понимала, но который уже начинал обжигать.

Тишина в парилке была плотной, нарушаемая лишь тихим шелестом березового веника и тяжелым, размеренным дыханием деда Матвея. Жар обволакивал, проникал в каждую пору, заставляя мысли плыть, растворяться в этой влажной неге. Вика лежала на боку, прижавшись к горячим доскам полка, и чувствовала, как простыня, намокшая от пота и пара, медленно, почти неуловимо сползает с ее тела. Она боролась с желанием подтянуть ее, снова прикрыться, но какая-то странная оцепенелость сковала ее движения, оставляя ее в этой пограничной зоне между смущением и растущим, пока не до конца осознанным предвкушением.

Веник деда Матвея продолжал свой танец. Он прошелся по боку, по бедру, затем снова поднялся к талии, его движения были уверенными, настойчивыми, с каждым разом чуть более глубокими. Листья мягко похлестывали, оставляя на коже красные, пульсирующие полоски, которые тут же начинали приятно зудеть. Вика чувствовала, как ее тело отзывается на каждое прикосновение, как каждый нервный корешок пробуждается, наливаясь странной, электрической энергией.