Когда усталость начала подкрадываться, а костер догорал, превращаясь в тлеющие угли, Иван вдруг наклонился к ней. Его горячее дыхание коснулось ее уха, посылая волну мурашек по коже.
— Говорят, в эту ночь, всего раз в году, цветет папоротник, — прошептал он, его голос был низким, вкрадчивым. — Кто найдет его, тот будет счастлив всю жизнь. Пойдем, Вика? Поищем?
В его глазах горел озорной огонек, и Вика поняла, что речь идет не только о цветке папоротника. Это был призыв к приключению, к тайне, к чему-то, что могло быть куда более интимным, чем просто поиск мифического растения. Внутри нее что-то екнуло – голос благоразумия, страх перед неизвестностью, но гораздо сильнее было влечение к этой тайне, к Ивану, к самой ночи Купалы, которая шептала о безрассудстве и дерзости.
Она кивнула. Иван крепко взял ее за руку, и они, незаметно для остальных, скользнули в темноту ночного леса. За спиной остались шум и отблески догорающего костра, а впереди простиралась густая, непроглядная чаща, лишь изредка освещаемая лунным светом, пробивающимся сквозь плотную листву. Воздух в лесу был прохладным и влажным, напоенным ароматами мха, сырой земли и каких-то неизвестных ночных цветов, чей сладкий запах казался почти дурманящим.
Они шли медленно, их шаги были почти бесшумными по мягкой лесной подстилке. Рука Ивана, теплая и уверенная, крепко держала ее ладонь, и Вика чувствовала, как по ее руке пробегают электрические мурашки. Это было совсем другое ощущение, чем с дедом Матвеем. Здесь не было той тяжести опыта, той медленной, обволакивающей неги. Здесь была легкость, молодость, нервное, звенящее предвкушение, которое сжимало грудь и заставляло сердце биться чаще, отзываясь в кончиках пальцев.
— Смотри внимательнее, — прошептал Иван, его голос был совсем близко, его дыхание щекотало ей ухо, посылая волну приятного озноба. — Говорят, он светится в темноте.
Они продолжали идти, их плечи едва касались друг друга, каждый шорох, каждый звук казался усиленным, а деревья вокруг них словно шептали древние тайны. Поиск цветка папоротника был лишь предлогом. На самом деле они искали нечто иное – друг друга, самих себя в этой таинственной ночи. Иван остановился, притянув ее к себе, и Вика оказалась прижата к его молодому, сильному телу. Она почувствовала его горячее дыхание на своих губах, и мир вокруг нее, кажется, перестал существовать, сузившись до этой единственной точки, до этого притяжения. Его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая.
Иван наклонился еще ближе, его взгляд был смелым, почти властным, и она почувствовала, как ее губы сами собой приоткрываются, ожидая. Затем он поцеловал ее. Сначала это было мягко, осторожно, словно он пробовал ее вкус, как пробуют спелую ягоду. Но затем поцелуй стал глубже, страстнее, его губы обхватили ее, а язык проник внутрь, исследуя, притягивая. Вика ответила ему с не меньшей жаром, ее руки обхватили его шею, притягивая его ближе, а тело инстинктивно прижалось к его крепкой груди. Это было совсем другое, чем с дедом Матвеем. Не та опытная нежность, а дикая, необузданная страсть, молодая и голодная, бьющая через край. Ее голова кружилась, а внизу живота разгорался огонь, который теперь полыхал с новой, почти пугающей силой, пронизывая каждую клеточку.
Его руки, сильные и молодые, скользнули по ее спине, затем опустились ниже, к ее талии, притягивая ее еще ближе, пока между ними не осталось ни малейшего просвета. Он оторвался от ее губ, чтобы осыпать поцелуями ее шею, ключицы, и Вика чувствовала, как ее кожа горит под его прикосновениями, словно под лучами полуденного солнца. Его пальцы умело нашли пуговицы на ее легком летнем сарафане, и ткань медленно, шурша, начала расходиться, открывая ее плечи, затем грудь. Холодный ночной воздух коснулся ее горячей кожи, вызвав волну мурашек, но это был приятный холод, контрастирующий с внутренним огнем, что бушевал внутри.
Вика не сопротивлялась. Ее разум был затуманен, а тело горело от желания. Она лишь отвечала ему, ее пальцы расстегивали пуговицы на его рубашке, чувствуя его крепкое, молодое тело под тканью, его напряженные мускулы. Ночной лес вокруг них казался живым, его запахи, шорохи, отдаленные крики ночных птиц – все это только усиливало ощущение тайны и свободы, придавая происходящему почти мистический оттенок.
Они опустились на мягкую, влажную землю, усыпанную опавшими листьями и мхом, которые амортизировали падение. Егор быстро освободил ее от остатков одежды, и Вика почувствовала, как ночной воздух ласкает ее обнаженное тело, вызывая легкий озноб, тут же сменяемый жаром. Он целовал ее всю – губы, шею, грудь, живот, и каждое его прикосновение, каждый его поцелуй вызывал волну мурашек, которые бежали по ее телу. Ее стоны становились громче, они сливались с шорохом листвы и отдаленным шумом реки, превращаясь в единую, древнюю песню.
Затем он вошел в нее. Это было быстро, мощно, почти дико, как стихия. Вика вскрикнула, ее тело выгнулось, и она почувствовала, как Егор наполняет ее, как его молодое, горячее тело движется в ней с неистовой страстью, с первобытной силой. Это было совсем не так, как с дедом Матвеем. Там была нежность, опыт, здесь же – грубая, первобытная сила, которая захватывала ее целиком, не оставляя места для мыслей, только для чистого, неразбавленного ощущения, почти боли, смешанной с удовольствием. Ее бедра инстинктивно поднимались навстречу его движениям, ее руки обхватили его спину, ее ногти впивались в его кожу, и она чувствовала, как ее тело превращается в сгусток желания, нарастающего с каждой секундой. В этом танце, под покровом Купальской ночи, среди древних деревьев, она отдалась ему целиком, без остатка, растворяясь в ощущении его молодого, сильного тела, в его страсти, в этом древнем, первобытном зове, что эхом отзывался в каждом уголке ее существа.
Иван двигался в ней с нарастающей силой, его тело было напряжено, его дыхание срывалось с губ тяжелыми, прерывистыми стонами. Вика, цепляясь за его спину, чувствовала, как внутри нее все сжимается до невыносимой точки, как напряжение нарастает с каждой секундой, угрожая разорвать ее на части. Ее собственные стоны становились все громче, они сливались с шорохом листвы и отдаленным шумом реки, превращаясь в единую, древнюю песню. Мир вокруг нее сузился до этого ритма, до этого жара, до этого молодого, необузданного тела, что двигалось в ней.
И вот, в один ослепительный, нестерпимый миг, она почувствовала, как эта волна, эта накопленная энергия, срывается с цепи. По ее телу пробежала мощная, судорожная дрожь, ее спина выгнулась дугой, словно ее пронзил электрический разряд, а из груди вырвался дикий, пронзительный вскрик, который тут же растворился в густом пару Купальской ночи. Это был крик, полный боли и наслаждения, отчаяния и экстаза, такой же необузданный и первобытный, как и сама ночь. Мышцы ее живота свело судорогой, влага хлынула, и все ее естество сжалось в блаженном, невероятном спазме. Она ощутила, как мир рассыпается на тысячи искр, а затем вновь собирается воедино, оставляя после себя опустошающее, но невероятно сладкое послевкусие. Вся она содрогалась, мелко дрожа, цепляясь за него, словно за якорь в бушующем море.
Иван застонал еще глубже, его движения, хоть и потеряли ту первобытную ярость, еще продолжались в ней какое-то время, медленно, тяжело, его бедра отбивали ритм, продолжая наполнять ее, словно пытаясь продлить этот момент, удержать ее на грани ощущения. Затем он, издав последний, протяжный стон, замер, тяжело дыша, его тело расслабилось, обмякло на ней. Он уткнулся лицом в ее шею, его горячее дыхание опалило кожу, и Вика почувствовала, как его руки крепче обнимают ее, притягивая к себе.
Они лежали так, сплетенные телами, на влажной земле, под огромным, звездным небом Купальской ночи. Шум с поляны доносился теперь совсем глухо, словно из другого, далекого мира, его сменила тишина, наполненная шорохом ночной листвы и стрекотом цикад. Оставались только они двое, их горячие, потные тела, стук их сердец, постепенно успокаивающийся, и шорох ночного леса. Вика чувствовала его вес, его тепло, его усталость, и это было невероятно интимно, глубоко, совсем по-другому, чем с дедом Матвеем. Если там была нежность и знание, то здесь – дикая, необузданная страсть и молодость, которая захватила ее целиком, оставив после себя чувство опустошения, но и неземной свободы.
