Вены на его шее вздулись. Кулак отошёл назад. Толпа подалась чуть назад, но никто не ушёл — слишком интересно.

— Ну а третья причина… у нашего Димы очень маленький член.

Секунда тишины — и коридор взорвался.

Рыжий у окна заржал первым, громко, в голос, и этот смех будто сорвал какую-то невидимую печать. Кто-то на задних рядах заорал «огооооо!». Девушка у стены согнулась пополам, вцепившись в подругу, обе тряслись так, что еле держались на ногах. Парень рядом хлопал себя по колену и повторял «нет, ну вы слышали, вы слышали⁈», хотя слышали все, потому что я не шептал.

— Убью, — выдавил Коль.

Он стоял передо мной, багровый от шеи до лысой макушки, и вены на его висках вздулись так, что я мог пересчитать каждую. Кулаки сжимались и разжимались, будто он не мог решить, задушить меня или забить насмерть.

— Убью, — повторил он, и голос его сорвался на хрип. — Слышишь, торгаш? Убью.

Его печать вспыхнула.

Краем глаза я увидел, как тусклое жёлтое свечение побежало по его предплечью и узор налился светом. Коль изменился, причём не внешне, а как-то иначе: что-то в том, как он двигался, как держал плечи, как смотрел, стало другим, более опасным и тяжёлым, будто воздух вокруг него загустел.

Первый удар я пропустил мимо уха, качнувшись влево, и воздух свистнул там, где только что была моя голова, а волосы шевельнулись от ветра. Для такой туши он двигался слишком быстро.

Второй удар ушёл в пустоту, когда я шагнул назад, а третий едва не снёс мне челюсть, но я поднырнул в последний момент, ушёл ему за спину и услышал, как кулак врезался в каменную стену.

— Стой! — Коль развернулся, и штукатурка посыпалась с его костяшек белой пылью. — Стой, сука!

Я не стоял. Стоять с этим громилой было бы примерно так же разумно, как обниматься с разъярённым медведем — теоретически возможно, но практически самоубийственно.

Он бросился на меня снова, и я качнулся вправо, пропуская кулак мимо, а потом влепил ему в рёбра на проходе. Короткий удар, без замаха, точно под нижнее ребро, туда, где нервный узел. На обычном человеке это сработало бы отлично, но Коль только дёрнулся и зашипел сквозь зубы, будто его укусил комар, а не ударил взрослый мужик.

Коль дёрнулся и зашипел сквозь зубы.

— Ты…

Я добавил ему по почке. Тоже несильно, но точно — так, чтобы почувствовал.

— Больно? — спросил я, уходя от очередного размашистого удара. — Могу повторить, если не распробовал.

Коль бросился снова, и я ушёл, а потом он бросился ещё раз, и я снова ушёл, и так продолжалось раз за разом: он молотил воздух, как мельница в бурю, а я кружил вокруг него и бил. По рёбрам, в бока, под лопатку, туда, где рука начинает неметь. Каждый удар по отдельности был как укус мухи для этой туши, но укусы копились, и я видел, как он начинает замедляться, как движения становятся чуть тяжелее, а дыхание чуть громче.

Его печать уже начинала тускнеть, потому что дар усиления жрал энергию жадно и без остановки, как пьяница жрёт водку. Ещё минута, может две, и Коль выдохнется окончательно.

— Что, — он остановился, тяжело дыша, — что ты делаешь, тварь?

— Жду, — честно ответил я. — Ты же устанешь рано или поздно. А я никуда не тороплюсь.

Его лицо перекосилось от ярости, и в этот момент что-то врезалось мне между лопаток.

Удар пришёл из слепой зоны и швырнул меня вперёд, прямо на Коля. Я успел сгруппироваться, но кулак уже летел мне в висок, и всё что я смог сделать, это выбросить руку в блок и принять удар на предплечье. Рука взорвалась болью, такой, будто по ней проехал гружёный фургон, и на секунду мир поплыл перед глазами.

Но это было всего на секунду, не больше.

Я развернулся на звук шагов за спиной и увидел четверых, которые выходили из толпы с ухмылками на рожах. Братки, его свита, те самые, что всё это время стояли и ждали момента. Один из них, тот, что ударил меня в спину, уже замахивался снова.

Ошибка.

Я шагнул ему навстречу, поднырнул под удар и врезал локтем в солнечное сплетение. Он согнулся пополам, хватая ртом воздух, и я добавил коленом в лицо, не дожидаясь, пока он разогнётся. Хруст, короткий всхлип, и он повалился на пол, зажимая разбитый нос.

Второй налетел справа, и я встретил его прямым в челюсть. Удар получился коротким, без размаха, но точным, и парень отключился на лету, рухнув на каменный пол как мешок с мукой. Третий притормозил, глядя на двух товарищей, которые валялись у моих ног, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение.

Правильное сомнение.

Я шагнул к нему, и он отшатнулся, выставив руки перед собой.

А вот Коль не отшатнулся. Коль смотрел на меня с совершенно новым выражением на лице, и печать на его руке снова разгоралась, наливаясь жёлтым светом.

— Ну ты и тварь, — сказал он почти одобрительно. — А я думал, ты только языком молоть умеешь.

Рука болела так, что хотелось выть, но я заставил себя выпрямиться и посмотреть ему в глаза. Что-то внутри меня, что-то холодное и спокойное, щёлкнуло и встало на место. Эти ублюдки били в спину, вчетвером на одного, и если бы не рефлексы, сейчас я валялся бы на полу и меня забивали ногами.

Ладно. Значит, церемониться тоже не будем.

— Давай, — сказал я, и голос мой звучал ровно и холодно, будто принадлежал кому-то другому. — Атакуй.

Коль оскалился и бросился вперёд, и я бросился ему навстречу, и оставшийся браток рванул с фланга, и толпа ахнула хором, а потом… мы все трое врезались в пустоту.

Не в стену и не в барьер, который можно увидеть. Просто в воздух, который вдруг стал твёрдым как гранит. Я попробовал шагнуть вперёд и упёрся в невидимую преграду, абсолютно непробиваемую, будто кто-то выстроил между нами стену из ничего.

— О, какая прелесть! — раздался голос откуда-то сзади, скрипучий, как несмазанная дверь. — Студенческий диспут! Как мило.

Толпа расступилась так быстро, будто по ней прошлась коса.

По коридору шёл старик. Очень старый — из тех, которые давно должны были рассыпаться в прах, но почему-то ещё этого не сделали. Мантия болталась на нём мешком, седые волосы были зачёсаны назад, и на высоком лбу виднелась печать — серо-голубая, уходящая куда-то за линию волос.

За его спиной маячил Марек. Выражение лица у моего телохранителя было такое, с каким обычно смотрят на неизбежное стихийное бедствие — спокойное принятие того, что ничего изменить нельзя.

— Директор! — Коль дёрнулся, но невидимая стена держала крепко. — Директор Бестужев, это он начал, он…

— Господин Коль, — старик даже не посмотрел в его сторону, — вы опять ломаете мне Академию.

Он подошёл к тому месту, где кулак Коля врезался в стену, и задумчиво провёл пальцем по трещине в штукатурке. Трещина была длинной, ветвистой, и тянулась от пола почти до потолка.

— Третий раз за семестр, — директор покачал головой. — И каждый раз вы клянётесь, что это последний. И каждый раз я вам верю. И каждый раз вы меня разочаровываете. Знаете, господин Коль, в моём возрасте разочарования переносятся особенно тяжело.

— Но он…

— Пятнадцать золотых, — Бестужев всё ещё разглядывал трещину. — На ремонт. Добавлю к вашему счёту.

— Пятнадцать⁈ Да эта штукатурка не стоит и…

— Двадцать, — он наконец повернулся к Колю, и что-то в его взгляде заставило того заткнуться на полуслове. — Ещё возражения? Я с удовольствием послушаю. У меня сегодня прям настроение пообщаться.

Коль побагровел, засопел, но промолчал.

Директор перевёл взгляд на меня. Ястребиные глаза скользнули по моему лицу, по руке, которую я прижимал к груди, по синяку, который наверняка уже расползался под рукавом.

— Господин Морн, — он чуть наклонил голову. — Вижу, вы уже освоились. Завели друзей.

Он обвёл взглядом нашу живописную группу — меня, Коля, четверых его подельников, толпу зрителей, которые старались слиться со стенами.

— Впрочем, — Бестужев сцепил руки за спиной и прошёлся между нами, как инспектор между строем провинившихся, — если уж вы, господа, так жаждете выяснить отношения, делать это посреди учебного коридора — дурной тон. Мы ведь культурное учреждение. У нас есть правила. Традиции. Параграфы устава, написанные специально для таких случаев.