Карина открыла небольшую книжицу в кожаном переплёте, даже не взглянув в их сторону. За семь лет она навидалась всякого: от Стёпки на коленях, до оргий с несколькими мужчинами сразу, когда хозяйке хотелось попробовать чего-нибудь нового. Но даже во время таких забав мадам Роза всегда оставалась холодной и сосредоточенной, будто решала в голове какую-то задачу, пока её тело использовали или ублажали. Ни румянца, ни сбившегося дыхания, ни единого признака, что ей нравилось происходящее.
Но сегодня её здоровая щека горела румянцем ещё до того, как Стёпка опустился на колени. Карина заметила это сразу, как вошла, и мудро решила не задавать вопросов. Она слишком хорошо помнила, чем такое обычно заканчивается.
В последний раз это произошло с Лизой. Глупая девочка проработала администраторшей всего три месяца и почему-то решила, что этого достаточно, чтобы понять хозяйку и начать давать ей «дружеские советы».
Однажды Лиза притащила магические крема с Дальнего Востока, которые якобы творили чудеса с ожогами. Наверное, потратила на них всё жалованье за несколько месяцев, дурочка, и была уверена, что нашла путь к сердцу хозяйки. Она преподнесла их мадам Розе при всех, в общей зале, с такой сладкой, заискивающей улыбкой, что у Карины до сих пор сводило зубы от одного воспоминания.
«Говорят, они помогают даже от самых старых шрамов», — сказала Лиза, чей голос был полон фальшивой заботы.
Роза несколько секунд смотрела на баночку в руках Лизы, и лицо её было совершенно неподвижным, будто высеченным из камня. А потом что-то в ней сорвалось, и она швырнула эту баночку девочке в лицо, резко, без замаха. Фарфор раскололся о скулу с влажным хрустом, Лиза вскрикнула и схватилась за лицо обеими руками, а кровь уже текла между её пальцами и капала на пол.
Хозяйка была на ногах раньше, чем кто-то успел вздохнуть. Глаза её горели такой яростью, что все в зале отшатнулись к стенам, включая здоровенных вышибал у двери. Она схватила Лизу за волосы, рванула вниз, заставив рухнуть на колени, и замерла над ней, тяжело дыша, глядя сверху вниз на скулящую девочку с окровавленным лицом.
«Ты думаешь, я хочу это вылечить?» — голос Розы сорвался на крик, и Карина впервые за все годы услышала в нём что-то живое, что-то настоящее, что-то страшное. — «Думаешь, мне нужна твоя сраная жалость⁈»
Потом она отшвырнула Лизу на пол, и та ударилась головой о ножку стола с глухим стуком. Роза стояла над ней, сжимая и разжимая кулаки, и дышала так тяжело, будто пробежала милю. Никто в зале не шевелился, никто не смел даже вздохнуть громко, и в этой звенящей тишине было слышно только хриплые всхлипы Лизы на полу и медленное, постепенно выравнивающееся дыхание хозяйки.
Наконец мадам Роза провела ладонью по лицу, одёрнула платье и повернулась к своим амбалам у двери. Голос её всё ещё подрагивал, когда она велела им отнести эту суку к ватаге Семипалого на месяц, без ограничений, и чтобы духу её здесь больше не было.
Ватага Семипалого была из тех, кого мадам Роза никогда не подпускала к своим девочкам. Эти отморозки ходили за четвёртый порог, туда, откуда запросто можно не вернуться, и каждый день проживали как последний.
После таких ходок они возвращались другими. Смерть дышала им в затылок неделями, страх выедал изнутри, и всё это потом требовало выхода. Они трахались так, будто хотели вколотить этот страх в чужое тело, избавиться от него через боль, через крики, через чужое унижение. Поэтому с ними работали только самые отчаянные шлюхи из Нижнего города, те, кому уже нечего было терять, и даже они потом приходили в себя по несколько недель.
Лизу эти твари ломали тридцать один день. По очереди и толпой, днём и ночью, пока от неё не осталось почти ничего человеческого. Когда Карина впервые увидела её после этого месяца, она не сразу узнала ту весёлую дурочку, которую когда-то знала.
Девочка выжила, но это сложно было назвать жизнью. Карина и ещё три подруги выхаживали её по ночам, прятали от чужих глаз, воровали зелья из запасов, а когда Лиза смогла хотя бы стоять на ногах, втихую отправили её на север с торговым караваном.
Мадам Роза наверняка знала обо всём — и о тайном лечении, и о караване, и о том, куда именно увезли бывшую администраторшу, но к тому моменту судьба Лизы её уже не интересовала. Урок был усвоен, а остальное не имело значения.
Так что сейчас Карина даже не думала лезть с расспросами про румянец на щеке хозяйки. Вместо этого она перевернула страницу в своей книжице и начала докладывать то, о чём ей велели разузнать.
— Мне удалось кое-что выяснить про финансы молодого Морна, — сказала она. — Лавка зелий работает уже почти месяц, и дела идут неплохо. Его алхимичка варит товар, который расходится быстрее, чем она успевает готовить новые партии. Но самое интересное не в этом.
Карина перевернула страницу.
— Он скупает ингредиенты у ходоков напрямую. Платит выше рынка, никогда не торгуется, и скупщики уже начали жаловаться, что он перебивает им поставки. Ходоки не дураки, быстро сообразили, что у молодого Морна можно получить на десять-пятнадцать процентов больше, чем у того же Ефима.
— Ефим, — Роза чуть скривилась, не отрывая взгляда от огня. — Я до сих пор не понимаю, зачем Кривой держит эту жирную свинью. Слабенький дар оценщика, паршивый характер и жадность, от которой у него глаза на лоб лезут при виде лишней монеты.
— Поговаривают, что молодой Морн сначала хотел работать через Ефима, — продолжила Карина. — Они даже договорились о чём-то, но потом Ефим то ли попытался его обмануть, то ли просто повёл себя как обычно. В общем, теперь между ними война, и Кривой, похоже, встал на сторону своего скупщика.
— Идиот, — бросила Роза. — Кривой, не Ефим. Хотя Ефим тоже идиот.
Карина не стала это комментировать.
— Я не понимаю, зачем всё это наследнику великого рода. Он ссыльный, мог бы просто сидеть тихо и ждать, пока его простят и вернут обратно, в столицу. Зачем лезть в торговлю, зачем ссориться с Кривым, зачем вообще привлекать к себе внимание?
— Потому что ты дура, которая не видит общей картины… — Роза даже не повернула головы, и голос её был почти скучающим. Пальцы её рассеянно перебирали волосы Стёпки, направляя его голову то быстрее, то медленнее. — Ты смотришь на него и видишь мальчишку, который суетится и пытается выжить в этом суровом городе. А я вижу кое-что совсем другое.
Карина промолчала, зная, что хозяйка договорит сама.
— Я знаю этот тип мужчин, — Роза чуть прикрыла глаза и откинула голову на спинку кресла, позволяя Стёпке работать в том ритме, который ей нравился. — Они не умеют жить спокойно, потому что это просто не в их природе. Им всегда нужно больше: больше власти, больше денег, больше людей, которые смотрят на них снизу вверх. Они строят, завоёвывают, подчиняют, и остановить их сможет только смерть.
Стёпка делал всё правильно, и лёгкие волны удовольствия накатывали одна за другой, но они не могли смыть то, что стояло у неё перед глазами — насмешливый взгляд мальчишки, когда она уже была готова ему отдаться.
— Такие люди либо поднимаются на самый верх и становятся теми, о ком потом слагают легенды, — продолжила она, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё кипело, — либо сгорают так ярко, что вокруг них не остаётся ничего живого. Вопрос с молодым Морном только в том, кем именно он станет: великим спасителем или великим кошмаром. Но в том, что он станет великим, я абсолютно уверена.
Она прижала голову Стёпки крепче, пытаясь сосредоточиться на его языке, на его губах, на тепле, которое должно было заполнить пустоту. Но вместо этого перед глазами снова всплыло лицо Артёма, так похожее на лицо его отца. Та же челюсть, тот же разворот плеч, та же манера смотреть, будто всё вокруг уже принадлежит ему и осталось только это забрать. Родион в свои годы смотрел на неё точно так же, и она тогда таяла от этого взгляда, как последняя дура.
Злость поднялась откуда-то из живота, горячая и тошнотворная, и смешалась с возбуждением в такой ядовитый коктейль, от которого хотелось кого-нибудь ударить. Двенадцать лет. Двенадцать лет она была уверена, что выжгла это из себя вместе с половиной лица. А этот щенок пришёл, снял с неё маску, довёл до края, а потом бросил на полпути и ушёл разговаривать о делах, будто она была просто приятным развлечением.
