— А что? — удивлялась я. — Симпатичная женщина, ухоженная, ну, чуть полновата… по возрасту.

— Да что ты понимаешь! — кричал муж, горестно вздымая руки к небу. — Симпатичная! Это же был ангел! Тростиночка с тонкой талией и длинными ногами! А глаза фиалкового цвета, а рыжие кудри! Ты же, ты же никогда её не видела…

И такая печаль была в его голосе…

— Дорогой мой, ей уже 58, а не 22, что ж ты хочешь, спустя столько лет…

— Что я хочу? — замер мой муж, потерянно глядя на меня. Он машинально тёр заросший щетиной подбородок. — Сам не знаю…

— А ты сам? — рассердилась я. — Посмотри внимательно в зеркало и сравни с фотографией сорокалетней давности…

Муж надулся, сник и пошёл смотреть телевизор. Весь день он находился в подавленном, молчаливом состоянии.

Мужчины — странный народ, им почему-то кажется, что их первая, трогательная любовь не стареет, не изменяется и не подвержена, как все, неумолимому бегу времени. Законсервировавшись где-то в глубинах памяти, отпечатавшись в глубинах их вселенной, она не стареет, не покрывается сеточками морщин, не оплывает жировыми складками, а остаётся, как в юности, — тонкой, нежной, с фиалковыми глазами…

Спустя 25 лет на одной из литературных тусовок в Доме писателя, куда абсолютно случайно попала, приехав на краткую побывку в Питер, я встретила давнего знакомого. Когда я тридцать лет назад была желторотой пигалицей, студенткой факультета журналистики, он возглавлял отдел модного литературного журнала и казался мне недосягаемым мэтром, почти небожителем. Сейчас это был пожилой, усталый и небрежно одетый человек. И в тот день небожителем в глазах большинства была скорей я, залетевшая в элегантных нарядах и с модной стрижкой из благополучного и сытого Запада на этот заурядный литературный вечер.

Пожилые писатели, вчерашние властители дум, поразили меня своей едва прикрытой бедностью и неустроенностью.

Всё поменялось в этом мире. Идеалы, иллюзии и ценности, в которых так ярко цвела моя юность, бесследно сгинули в чёрной дыре разверзшегося алчного капитализма. Кому стали нужны в «стране победившего бабла» их наивные рассуждения о вечном? Писатели явно с нетерпением ожидали окончания громких, официозных докладов, чтобы подойти к накрытому столу. И когда, наконец, была объявлена пауза и все стали хватать пирожки и бутерброды, я поняла, что многие из них были просто голодны.

— Как же так? — спросила я с горечью приятеля, с которым пришла. — Не думала, что питерские писатели находятся в столь плачевном состоянии…

— А что ты хочешь? Пенсии крохотные, а книги больше практически не приносят прибыли, — энергично жуя, объяснял он. — Ну, может, десятке самых раскрученных авторов. Тиражи не расходятся, всё сожрал Интернет…

И в это время меня увидел бывший завотделом.

— Боже мой, неужели ты! — закричал он радостно.

Мы шли с ним по вечерней набережной, освещённой жёлтыми пятнами резных питерских фонарей и разговаривали.

— А я думала, вы меня давно забыли… Кто я тогда была? Совсем глупенькая девочка.

— Ты была красавица… — серьёзно сказал он. — Впрочем, почему была, ты и сейчас хороша. Но тогда — просто ослепительная красавица, глаз не оторвать. Я даже смотреть на тебя боялся…

— А чего ж не подошли и не сказали? — искренне удивилась я.

— А что, к тебе можно было подойти?

Я стала вспоминать себя и свои первые и наивные шаги на литературном поприще, сделанные под руководством этого умного и талантливого человека.

— Помните, как приходил редактор отдела поэзии и говорил, — я насупила брови, понизила голос и, пытаясь передразнить знакомую интонацию, произнесла: — «Дорогая, остерегайся писателей. Писатели — это опасные люди, они не столько думают, как переспят с женщиной, как о том, что они об этом напишут».

— Конечно, помню… Ты даже не подозреваешь, как хорошо я всё это помню…

И он стал рассказывать мне о прошлом, причём так чётко, как будто перед ним разворачивался полнометражный фильм с его сюжетными линиями, репликами героев, пейзажными планами и мизансценами.

Вот эту мужскую странность памяти — оставлять детали, подробности, цвета, запахи, которые давно бы уже выветрились из женской головки под неумолимым бегом всё притупляющего времени, я чётко осознала совсем недавно.

Мы с приятельницей попали на международную конференцию славистов, проходившую в прелестном курортном городке Баварии. На конференцию съехались преподаватели русского языка со всего мира. Полдня мы слушали доклады, лекции, участвовали в круглых столах и дискуссиях, а полдня гуляли по чистеньким, игрушечным немецким улочкам, рассматривая витрины бутиков и наслаждаясь жизнью.

Душа моя пела. Я так долго жила среди холодного океана чужой речи, которая превратилась в привычный раздражающий фон, или среди эмигрантского, полного словесной шелухи говора, с обилием занесённых из украинских и молдавских местечек слов, что когда очутилась в водах великолепной, правильной и изысканной литературной речи знатоков и ценителей «великого и могучего», то просто поплыла в блаженстве. Как когда-то в юности, когда слушала лекции профессуры Питерского университета, прославленных столпов античной, русской и зарубежной литератур.

Так вот, мы с приятельницей, преподавателем русского языка, в компании с другими участниками семинара отправились на экскурсию по памятным местам городка. Экскурсовод, моложавая интеллигентная дама, рассказывала о знаменитых русских, захороненных на Висбаденском кладбище.

Рядом с нами стоял Семён Ленц, бывший питерец, а сегодня профессор славистики одного из американских университетов.

— Извините, кто ещё кроме светлейшего князя похоронен на кладбище? Я не расслышал, — переспросил он.

Моя приятельница при звуке его голоса как-то странно замерла, побледнела, а потом, подойдя совсем близко к профессору и внимательно вглядываясь в его лицо, произнесла:

— Семён, ты?

Долгая пауза повисла в воздухе.

Славист недоумённо смотрел на стоящую перед ним шестидесятилетнюю женщину.

— Простите… Вы… Я не припомню…

— «Маленькая страна», — произнесла она загадочные слова, пароль их юности.

— Белка, ты?! — заорал он счастливо, мгновенно преображаясь и заключая её в объятья. — Белочка! Дорогая! Неужели?..

Голос — инструмент души, он не стареет. Она узнала его по голосу.

Моя подруга Белла оказалась первой, главной и незабываемой любовью американского профессора. В студенческие годы они вместе играли в музыкальном институтском ансамбле «Маленькая страна», ходили прозрачной питерской ночью по невским набережным, целовались на скамейках Летнего сада…

Да что там — то была их яркая и трепетная юность, в сравнении с которой меркнет всё, что приключалось потом.

И два оставшиеся до конца конференции дня, когда им предстояло разлететься по разные стороны континента, в ячейки своей состоявшейся, упорядоченной и регламентированной жизни — седовласый профессор ходил юным и очарованным подростком за — порядком, будем всё-таки честны — постаревшей и поблёкшей (поэтому даже и не узнал сразу) женщиной и вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Его память сохранила диковинные подробности — узкий чеканный браслет на её руке:

— А ведь точно, мне папа из Индии из командировки привёз, ни у кого таких не было…

И кримпленовый, необычайно модный в те годы брючный костюм, на зависть студенческим подружкам, и каштановый завиток волос над ухом, и цветочный аромат духов «Чарли», которыми она душилась.

Моя приятельница была поражена… В его внутренней сокровенной памяти Белла осталась той прежней очаровательной девушкой, которую с трудом сегодня могла припомнить она сама.

Не то чтобы моя подруга не могла восстановить в деталях их юношеский роман, конечно, нет, очень даже могла, но совсем по-другому. Многое вымылось из её памяти, подобно мелкому песку на морских скалах, оставляющих лишь крупные валуны событий.

Она помнила, куда они ходили, что делали, с кем общались.