— Да…

Пронзительный блеск в красных глазах Рекоша сменился весельем, когда он защебетал.

Опустив жвалы, Уркот уставился на своего друга.

— Не слишком ли много нитей было оборвано в твоей голове, ткач? Что здесь забавного?

Рекош подтолкнул Уркота передней ногой.

— Ничего, копатель. Наслаждайся бассейнами.

Когда Рекош проходил мимо, Уркот обернулся, чтобы посмотреть на него. В любой другой день он бы потребовал от Рекоша говорить прямо. Они ходили бы взад-вперед, как будто перетягивали веревку, и ткач наслаждался бы каждым моментом, пока, наконец, не раскрыл источник своего веселья. Все это в шутку, конечно.

Но это был не какой-то другой день.

Благодарный за то, что встреча закончилась, — и переполненный новым чувством вины из-за этой благодарности, — Уркот поспешил в свою берлогу.

Калдарак быстро погружался в ночную песню джунглей, когда солнце зашло и по небу разлились глубокие, темно-синие и пурпурные тона. Хранители пламени с факелами ходили по платформам, зажигая чаши с древесным соком, чтобы бороться с растущей темнотой с помощью сине-зеленого пламени. Покончив со своими повседневными делами, многие терновые черепа находились вне своих домов, беседуя и разделяя трапезу. Мягкие ноты, исполняемые на струнных инструментах, плыли в воздухе, вплетаясь в другие звуки, как блуждающие призраки.

Логово Уркота озарилось голубым хрустальным светом, когда он вошел. Он не остановился, чтобы осмотреться, не подумал; он снял сумку и пояс с инструментами, отложил их в сторону, достал банку с маслом корня лозы, гребень, вырезанный из кости, пригоршню чистолистьев и большую тряпку и вышел обратно.

С каждым шагом, который он делал по направлению к храму, ему хотелось двигаться быстрее, чтобы соответствовать ритму своих учащенно бьющихся сердец. Хотя такая поспешность только привлекла бы нежелательное внимание, сопротивляться этому порыву с каждым мгновением становилось все труднее.

Храм отбрасывал огромную внушительную тень на скалистый холм, возвышающийся над Калдараком. На его вершине стояли восемь высоких фигур — боги, их формы казались таинственными и жутковатыми из-за надвигающейся темноты. Очертания храма были неразличимы, если бы не свет горящего древесного сока вдоль веревочного моста ко входу в храм.

Когда Уркот переходил мост, над головой замерцали первые ночные звезды. Звуки разговоров и музыки затихли у него за спиной, постепенно заглушаемые шумом водопада, стекающего из храма.

В этот момент он был совершенно один. Никого рядом, ни голосов, ни лиц, ни устремленных на него глаз.

Было ли это похоже на путешествие сквозь пустоту между звездами или на то, как быть похороненным в пещере, окруженным коконом небытия?

Это было умиротворяюще. Печально. И…пусто.

Тяжело выдохнув через носовые отверстия, Уркот заставил себя двигаться вперед.

Внутри храма многоярусные бассейны подпитывались горячими источниками, что делало их успокаивающе теплыми. Как только Уркот окажется в воде, его тревоги растают, боли исчезнут, а пыль будет смыта с его шкуры. Его тело расслабится, а разум последует за ним.

Дойдя до входа в храм, он остановился и сделал знак почтения Восьмерке, подняв руки и скрестив предплечья посередине перед грудью. Делая этот жест, он снова почувствовал отсутствующую нижнюю левую руку, гораздо более отчетливо, чем раньше. Он почувствовал, как ее мышцы растягиваются и изгибаются под шкурой, когда она встает в нужное положение, почувствовал, как она касается его правой руки.

Но его нижняя левая рука отсутствовала. Она увязла в трясине и сгнила, как тела многих теневых охотников и терновых черепов во время войны. Потеряна навсегда.

Его жест уважения к богам был, как и последние семь лет, неполным. Он мог только надеяться, что они не воспримут это как неуважение, что они почувствуют его намерения или… или что, возможно, они смогут увидеть дух его отсутствующей руки.

Если он все еще чувствовал ее, наверняка боги тоже знали об этом?

Ощущение того, что его рука на своем месте, исчезло, оставив после себя сильное покалывание на шкуре. Он прикрыл грубый шрам на боку нижней правой рукой, прижимая к нему ладонь, но ощущение медленно исчезало.

Уркот склонил голову.

— Огненосец, благодарю тебя за путеводный свет. Копатель, спасибо тебе за то, что пощадил нас, даже несмотря на нашу беспечность, и проводил домой в целости и сохранности из темноты.

Выпрямившись, он опустил руки и вошел в храм.

Воздух внутри был густым, теплым и влажным. Несколько чаш с горящим древесным соком давали свет, отбрасывая медленно танцующие тени на украшенную резьбой каменную кладку. Что бы он ни думал о мастерстве камнерезов из племени терновых черепов по сравнению с мастерами из теневых охотников, он не мог отрицать тщательности и опыта, с которыми было построено это место.

Когда он вошел в главное помещение, где камень, выложенный вриксами, соединялся с естественными стенами пещеры, он не мог снова не подумать о Такарале. И все же, несмотря на воспоминания, он не скучал по нему. Не скучал он и по своим братьям и сестрам, которые все еще жили там — десяти братьям и четырем сестрам, с которыми он проработал бок о бок большую часть своей жизни, но никогда по-настоящему не знал. Не так, как он знал семью, которую создал. Не так, как он знал свое племя. Между его кровными родственниками были уважение и нежность, но то, что он чувствовал к ним, не было похоже на связь, которую он разделял со своей избранной семьей.

Пар поднимался от бассейнов, наполняя воздух, а звук воды, стекающей по ярусам, чтобы в конечном итоге наполнить водопад, идеально подходил для успокоения мыслей. Свет огней отражался на поверхности бассейнов, придавая им манящее сияние.

Только когда он приблизился к самому нижнему бассейну, он заметил движение внутри него. Фигура стояла под водой, льющейся с более высокого уровня, повернувшись к нему спиной. Человеческая фигура с обнаженной коричневой кожей.

Сердца Уркота снова забились быстрее, бешено колотясь в груди.

Келли.

ГЛАВА 3

Уркот видел людей мужского пола без покрывал. Несколько лунных циклов назад, когда он и его племя впервые прибыли в Калдарак, он даже мельком видел обнаженную Айви на этом самом месте. Она отбросила то, что люди называли скромностью, задолго до того, как они пришли сюда.

Но у Келли он видел только намеки на тело, скрытое под одеждой, дразнящее его своими изгибами и мягкостью. Он никогда не видел ее совершенно обнаженной.

До сих пор.

Сине-зеленый свет огней отражался в каплях воды на ее упругой смуглой коже и длинных вьющихся темно-каштановых волосах, отчего казалось, что она усыпана звездами. Келли пошевелилась, слегка повернувшись к нему, и запрокинула голову. На ресницах ее закрытых глаз заблестело еще больше капелек.

Уркот оставался неподвижен, как камень. Он боялся пошевелиться, боялся дышать, боялся, что если он моргнет, она исчезнет. Все, что он мог делать, это смотреть на прекрасное зрелище, открывшееся перед ним.

С тихим вздохом Келли подняла руки и провела ладонями по волосам, смывая с прядей вспененный чистолист. Его взгляд зацепился за большой, пухлый холмик ее груди и более темный кончик на ее вершине.

На что были бы похожи ее груди на ощупь? Были бы они такими же мягкими, какими кажутся?

Его пальцы сжались от желания выяснить.

Всю свою жизнь он работал с неподатливым камнем, но сейчас ничего так не жаждал, как ощутить, как податлива плоть Келли под его пальцами, ощутить прикосновение ее нежной кожи к своей твердой, грубой шкуре, почувствовать, как ее тепло проникает в него.

Его пристальный взгляд опустился, чтобы проследить за потоком мерцающей воды вниз по ее телу, остановившись на изгибе ее задних конечностей. Попка, как называли это люди.