Остальные двинулись вниз по туннелю, оставив Уркота и Джезахала позади. Единственный свет здесь исходил от светящихся камней, которые копатели терновых черепов разместили на стенах, и туннель был намного более тусклым, чем хрустальный сад.

Покрытый пылью, от которой потускнела его красная шкура, Джезахал стоял, опустив голову. Исчезла прежняя уверенность, исчез юношеский дух и голод.

— Я не желаю, чтобы кто-то пострадал, — сказал Уркот низким и хриплым голосом. — Сегодня мы все уходим. Ты получил тяжелый урок, но он мог быть еще тяжелее.

— Да.

— А завтра я снова буду копать рядом с тобой, — Уркот сократил расстояние между собой и Джезахалом, обхватил ладонями затылок тернового черепа и соединил их головные гребни.

Глаза Джезахала округлились, и он напрягся.

— Я буду присматривать за тобой, а ты будешь присматривать за мной. Это так же верно, как то, что камень тверд, — отпустив тернового черепа, Уркот отступил назад.

Джезахал свел руки вместе и низко поклонился.

— Прости меня, Уркот. Мой шар'тай сегодня потускнел, но я раздую его пламя, и он будет гореть достаточно ярко, чтобы провести тебя сквозь любую тьму. Только благодаря тебе он не погас.

Уркот постучал костяшками пальцев по своему головному гребню, и они вдвоем направились вниз по туннелю.

Слова тернового черепа были искренними и трогательными, но был только один свет, который Уркот жаждал видеть в темноте, только к одному свету он стремился.

Перед его мысленным взором возникло улыбающееся лицо Келли.

Он мог только надеяться, что ее сияние сохранит эти настойчивые воспоминания в тени, где им самое место.

ГЛАВА 2

Солнце уже клонилось к закату, когда Уркот и Джезахал присоединились к Зоталу и остальным снаружи пещеры. В окружающих джунглях сгущались тени, а в просветах листвы над головой виднелись красно-золотые облака на фоне розового неба, что вскоре потемнеет до фиолетового.

Хотя воздух был горячим, густым и благоухал растениями и гнилью, Уркот с радостью впустил его в свои легкие. Гораздо лучше, чем дышать пылью.

Вместе Уркот и терновые черепа отправились домой, следуя вдоль подножия скалистых холмов и утесов, которые образовывали одну сторону долины, окружавшей Калдарак.

Даже заходящее солнце давало лучший свет, чем светящиеся кристаллы пещеры, возвращая пыльным шкурам терновых черепов немного цвета.

В то время как старшие терновые черепа не проявляли никаких признаков того, что они пострадали от камнепада, младшее трио лишь постепенно избавлялось от свей нехарактерной смирности. Их голоса стали для Уркота частью звуков джунглей — ничем не отличаясь от шелеста листьев, скрипа дерева или отдаленных криков зверей.

И ни один из этих звуков не мог заглушить те, что раздавались в его сознании. Оглушительный грохот падающих камней, сыплющихся дождем на пол пещеры; напряженные, мучительные, приглушенные крики…

Не здесь, не сейчас.

Он не мог позволить этим воспоминаниям похоронить его. Не мог. Ему нужно быть как камень, устойчивым, надежным, непоколебимым. Его сила поддержит силу других копателей. Больше никаких трещин.

Поэтому он зашагал дальше, заставляя себя отвечать на шутки своих товарищей, говоря себе, что в его груди не нарастает мучительный рев, который ему нужно выпустить.

Уркот знал, что путь до Калдарака короток, но казалось, что прошел почти восьмидень, когда они достигли подножия водопада, вытекавшего из храма на вершине холма высоко над ними. Туман холодил воздух, и звук воды, падающей в бассейн, перекрыл все остальные звуки — за исключением звуков из его прошлого.

Талкен подошел к краю бассейна, снял с плеча сумку и поставил ее вместе с поясом и инструментами на камень.

— Идем. Давайте смоем пыль и наши заботы.

Остальные терновые черепа присоединились к нему, побросав свои пожитки у кромки воды.

Уркот попятился. Его сердца бешено колотились, а грудь словно сдавило. Он смотрел на этих терновых черепов, своих друзей, и все, что он мог видеть, — это пять вриксов, которые чуть не погибли, будучи под его ответственностью.

— Ты боишься, что утонешь, Трехрукий? — спросил Зотал, оглядываясь через плечо, когда ступил в воду.

Остальные добродушно защебетали. Уркот выдавил из себя собственную трель, надеясь, что она прозвучало не так натянуто, как ощущалась.

— У камня больше шансов поплыть, чем у меня. Но… прохладная вода не помогает моим старым ранам.

Тупая боль запульсировала в левом боку, словно в ответ на ложь, и на одно короткое, жестокое мгновение он почувствовал руку, которую у него отняли семь лет назад.

Он едва удержался от желания прикрыть шрам рукой.

Хотя терновые черепа и выразили свое разочарование, спорить они не стали. Уркот был им за это очень благодарен. Ему нужна была тишина, нужно было одиночество, нужно было время. Время замедлить его сердца, выровнять дыхание и снова похоронить свои воспоминания глубже, чем самый темный, самый длинный забытый туннель Такарала.

Оставшись один, он направился к парадной лестнице, служившей входом в Калдарак, поприветствовал пару терновых черепов, стоявших на страже у ее подножия, и поднялся по винтовым ступеням в гущу деревьев. Достигнув платформы наверху, он нисколько не успокоился; ему предстояло пересечь множество таких платформ и несколько мостов, прежде чем он сможет претендовать на одиночество.

Спеша к своему логову, он приветствовал терновых черепов, мимо которых проходил, так любезно, как только мог. Каждый такой обмен репликами, каким бы коротким он ни был, усиливал давление внутри него, делая каждый вдох тяжелее, каждое удар сердец громче.

Его шаг замедлился, когда он увидел нескольких своих соплеменников впереди — Кетана, несущего своего птенца, Акалана, в сопровождении Рекоша, Уилла и Диего. Красные отметины Рекоша резко выделялись на его черной шкуре, сильнее, чем пурпурные отметины Кетана. Два врикса были для Уркота как братья, их объединяла такая крепкая связь, что даже боги не смогли бы ее разорвать. Уилл и Диего были супружеской парой, людьми из другого мира за пределами звезд, как и Келли, но они также стали семьей.

Возможно, Уркот успеет развернуться до того, как они его заметят, и пойти другим путем…

Чувство вины пронзило его сердца, заставив напрячься мышцы, но он не мог подавить желание сбежать. Если бы кто-нибудь прямо тогда назвал его трусом, он не смог бы с этим не согласиться.

Кетан заметил Уркота и приветственно поднял руку. Акалан поднял все четыре пухлые ручонки, преувеличенно подражая своему отцу, подпрыгивая в объятиях Кетана.

Жвалы Уркота приподнялись в улыбке. Вместе с ними немного ослабло давление.

Но когда Уркот приблизился к своим друзьям, жвалы Кетана и Рекоша отвисли, и двое людей нахмурились, темные полоски меха над их глазами — брови — сблизились.

— С тобой все в порядке? — спросил Кетан по-английски. — Что-нибудь случилось?

Несмотря на все шутки о том, что голова Уркота набита камнями или что в его шкуре больше камня, чем плоти, Уркоту казалось, что Кетан видит его насквозь так же легко, как воды мелкого ручья.

— Я в порядке, — ответил Уркот. Ему не нравился вкус подобной лжи на своем языке, но этот груз… должен был нести только он.

— Ты весь в пыли, — сказал Диего, его карие глаза прошлись по Уркоту от кончиков ног до макушки подголовника.

— Абсолютно весь, — эхом повторил Уилл. — Я тебя почти не узнал. Ты почти такой же белый, как Гарахк.

— Ты в порядке?

Раскинув руки, Уркот оглядел себя сверху вниз. Большая часть его черной шкуры была скрыта под вуалью бледной пыли, которая, должно быть, делала его больше похожим на духа, чем на врикса из кожи и костей. Он защебетал.

— Копать — грязная работа.

Рекош скрестил руки на груди, барабаня пальцами одной руки по предплечью другой.