— Господи, — выдыхает она, вытирая слёзы. — Твой брат — тот ещё персонаж.

— Не то слово, — я глажу её по спине, чувствуя, как её дыхание выравнивается. — Но он не всегда такой. Когда не играет — нормальный. Помогает по дому, готовит иногда, татуировки мы вместе набивали.

— Вы прям близки? — спрашивает Соня.

Я задумываюсь. Близки ли мы с Вадимом? Мы живём вместе, делим одну квартиру, один холодильник, одну ванную. Он знает, когда у меня бывает плохое настроение, и молча ставит чайник. Я знаю, когда ему нужно побыть одному, и не лезу с разговорами.

— Наверное, — говорю я. — По-своему.

Она кивает, и я чувствую, как её пальцы сжимают мою руку.

— Ты злишься, что он помешал? — спрашивает она тихо.

— Злюсь, — честно отвечаю я. — Но что поделаешь.

— На него?

— На него, конечно, — я смотрю в потолок. — И на себя. Надо было стены ему обить шумовой изоляцией. Или…

— Или не приводить девушку в квартиру, где живёт твой брат-геймер? — она улыбается.

Я смотрю на неё. На её улыбку, на её глаза, в которых пляшут искорки. И понимаю, что злость уходит, оставляя место чему-то другому. Чему-то такому, что я не умею называть, кроме как абсолютное «обожание».

— Я рад, что ты здесь, мелочь, — говорю я.

Она смотрит на меня, и в её взгляде появляется что-то новое. Удивление? Нежность?

— Правда?

— Правда, — я провожу пальцем по её щеке. — Даже с Вадимом. Даже с его дотой. Даже с его криками про мид.

— ВСТАНЬ НА МИД, СУКА! Я СКАЗАЛ — НА МИД!

Мы оба смеёмся. Тихо, чтобы он не услышал. Я притягиваю её ближе, чувствую, как её тело расслабляется, как дыхание становится ровнее. Она кладёт голову мне на грудь, и я чувствую тепло её щеки через кожу.

— Демьян, — шепчет она.

— Мм?

— А что было бы, если бы он не заорал?

Я усмехаюсь.

— Ты бы сейчас не задавала глупые вопросы, — я целую её в макушку. — Ты бы получала сейчас множественный оргазм.

Она смеётся, и я чувствую, как вибрация от её смеха передаётся мне.

— А сейчас? — спрашивает она. — Что сейчас?

Я смотрю на потолок, слушая, как за стеной Вадим наконец замолкает. Наверное, его команда проиграла. Или он просто устал орать. Тишина кажется почти осязаемой.

— Сейчас? — я перебираю её волосы, чувствую, как они скользят между пальцами. — Сейчас мы просто лежим. И это так хорошо.

Она поднимает голову, смотрит на меня. В полумраке её глаза кажутся огромными, тёмными.

— Правда хорошо? — спрашивает она.

— Правда, — я сжимаю её руку. — Я никогда просто не лежал с девушкой. Без продолжения. Просто так.

— А со мной лежишь, — Соня улыбается, и в её улыбке — что-то такое, от чего у меня замирает сердце.

— С тобой всё по-другому, — говорю я, и сам удивляюсь, насколько это правда.

Она молчит, и я чувствую, как её пальцы переплетаются с моими. Мы лежим, смотрим в потолок, и я впервые за долгое время чувствую покой. Не нужно ничего доказывать. Не нужно ничего добиваться. Она здесь, её рука в моей, её дыхание ровное и спокойное.

— Демьян, — говорит она тихо.

— Что?

— А у тебя правда были другие девушки?

Я закрываю глаза. Вопрос, который я не хотел слышать. Но она спрашивает, и я не могу ей врать.

— Были, — отвечаю я. — До того, как я понял, что хочу только тебя.

— И много?

— Не считал, — я чувствую, как она напрягается, и сжимаю её руку сильнее. — Это было до того, как я увидел тебя в универе. После — никого. Только ты.

Она молчит, и я боюсь посмотреть на неё.

— Ты правда не знал, что я учусь на журфаке? — спрашивает она.

— Знал, — выдыхаю я. — Я перевёлся на ваш факультет, когда узнал. Бросил спортфак, завалил сессию специально, чтобы отчислиться.

— Ты завалил сессию ради меня?

— Ради тебя, — я открываю глаза, смотрю на неё. — Ты тогда встречалась со святошей, и я думал, что если буду рядом, ты заметишь меня. Но ты только злилась. И я продолжил злить тебя, потому что это было единственное, что я умел.

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то новое. Не злость, не обиду. Понимание.

— Ты идиотина, — на выдохе говорит Соня.

— Знаю.

— Самый большой идиот.

— Знаю.

— Я ненавидела тебя два года.

— Знаю, — я улыбаюсь. — И это было неприятно, мягко говоря.

— А сейчас… — она приподнимается на локте, смотрит мне в глаза. — Сейчас я не ненавижу.

— А что ты чувствуешь?

Софья молчит. Смотрит на меня, и я чувствую, как её рука сжимает мою. Потом она наклоняется и целует меня. Не страстно, не жадно. Спокойно, мягко, будто у нас впереди целая вечность.

— Это, — шепчет она, отрываясь. — Вот что я чувствую.

Я обнимаю её, прижимаю к себе. Она утыкается носом мне в шею, и я ощущаю, как её дыхание становится ровным.

— Демьян, — говорит она сонно.

— Мм?

— У тебя есть ещё презервативы?

— Есть, — я целую её в макушку. — Вечером Вадим съебется в спортзал, и у нас будет время.

— А если он не уйдёт?

— Уйдёт, — я закрываю глаза. — У него тренировка в семь.

— Сейчас почти шесть, — напоминает она.

— Значит, скоро уйдёт, — я глажу её по спине, чувствуя, как Соня расслабляется.

— А если он опять будет играть?

— Тогда я выкину его компьютер в окно, — обещаю я.

Хорошева смеётся — тихо, сонно, и я чувствую, как её тело становится тяжелее. Она засыпает. В моей постели. В моей квартире. С моими руками на её спине.

Я смотрю в потолок и улыбаюсь. За стеной тихо — Вадим, наверное, всё-таки проиграл и ушёл горевать, распивая чай с ромашкой и шалфеем. В комнате пахнет Хорошевой — цветами, сладостью, чем-то таким, что я не могу назвать.

— Всё, что ты говорил… про то, что я твоя. Про то, что ты меня ждал. Это серьёзно?

Я смотрю на неё. На её растрёпанные волосы, на губы, припухшие от поцелуев, на родинку на ключице, которую я целовал минуту назад. И понимаю — никогда в жизни я не был так серьёзен.

— Серьёзно, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Соня, я никогда не был так серьёзен ни с кем.

Она молчит, и я чувствую, как её пальцы дрожат в моей руке.

— Я не умею говорить красиво, — продолжаю я, потому что если сейчас замолчу, то, наверное, никогда не скажу. — Я не святоша, не поэт. Я качок с татуировками, который два года бесил тебя, потому что не знал, как ещё подойти. Я приходил к тебе по ночам в маске, потому что боялся, что ты выгонишь меня, если увидишь лицо. Я ревновал тебя к каждому, кто смотрел в твою сторону. Я храню открытку, которую ты мне подарила в лагере, под матрасом, потому что это единственное, что у меня от тебя было всё это время.

Она слушает, не перебивая. Её глаза блестят, и я не знаю — от слёз или от света лампы.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, — говорю я. — Не по ночам. Не в тайне. А всегда. Я хочу, чтобы твои вещи висели в моём шкафу. Чтобы ты пила свой чай по утрам на моей кухне. Чтобы засыпала в моей постели и просыпалась в ней же. Я хочу, чтобы Вадим наконец съехал, потому что ему станет невыносимо смотреть на нас.

Она улыбается, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои.

— И как ты собираешься этого добиться? — спрашивает она.

— Переезжай ко мне, — выпаливаю я, и сам удивляюсь, как легко это слово слетает с губ. — Если ты будешь здесь, этот дурачок точно не выдержит. Начнёт жаловаться, что мы ему мешаем, что он не может спокойно играть в свою доту, что из кухни доносятся подозрительные звуки. Он съебет быстрее, чем я успею дать ему денег.

Соня смотрит на меня, и я вижу, как её губы начинают подрагивать.

— Ты хочешь, чтобы я переехала к тебе, чтобы ты выжил своего брата? — в её голосе слышится легкий смех.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, потому что я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день, — поправляю я. — А то, что Вадим при этом съедет — лишь приятный бонус.

Соня смеётся — тихо, счастливо, и я чувствую, как этот смех разливается по моей груди теплом.