— Он бежал к тебе, — говорит Вадим тихо. — Ты знаешь? Я сказал ему, что ты уезжаешь. Что у тебя последний шанс. И он побежал. Не вызвал такси, не позвонил. Побежал. Потому что боялся не успеть. Потому что ты была для него всем. Я чувствую себя пиздец каким виноватым… мне, порой кажется, что его смерть — на моей ответственности.

— Я понимаю, — я чувствую, как слёзы текут по лицу. — Я тоже это чувствую. И я никогда себе этого не прощу. Если бы я не уехала, если бы не послушалась отца и задержалась… если бы я ответила на его звонок… если бы я не сказала, что он мне противен…

— Не надо, — он накрывает мою руку второй ладонью. — Не надо винить себя. Ты ни в чем не виновата. Это жизнь. Она такая — жестокая и несправедливая. Но мы должны жить дальше. Ради него. Ради себя.

Я киваю. Вытираю слёзы. Делаю глоток давно остывшего чая.

— Вадим, — говорю я. — А ты… ты веришь, что души умерших могут возвращаться? Что они могут быть рядом, даже если их тела нет?

Он смотрит на меня долго, пристально. В его глазах мелькает что-то странное — тень, которую я не могу прочитать.

— Я хочу в это верить, — отвечает парень наконец. — Но боюсь, что это просто наша фантазия. Наш способ справиться с болью. И не более.

— А я верю, — я смотрю в окно, на серое небо. — Я чувствую его. Иногда. Ночью. Когда засыпаю. Мне кажется, что он рядом. Что он гладит меня по голове. Что он шепчет: «Спи, малышка. Я здесь». И мне становится легче.

Вадим молчит. Я не знаю, о чём он думает. Но в его глазах я вижу что-то новое. Что-то, чего раньше не было.

— Софушка, — говорит он наконец. — Я прилетел не только для того, чтобы увидеть тебя.

— А для чего?

— Я хочу предложить тебе начать новую жизнь со мной. Не здесь. Не в прошлом. А там, где нас никто не знает. Где мы можем попробовать… просто быть счастливыми.

Я смотрю на него, и сердце пропускает удар.

— Вадим, я не могу, — шепчу я. — Я не готова.

— Я подожду, — он улыбается, и в его улыбке — надежда. — Я умею ждать. Я ждал год. Подожду и ещё. Сколько понадобится.

Я отвожу взгляд. Потому что боюсь увидеть в его глазах то, что не готова принять. За окном идёт дождь. Кто-то смеётся за соседним столиком. Жизнь продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. А я сижу и думаю о Демьяне. О том, как он бежал по мокрому асфальту. О том, как он спешил ко мне.

Вадим сказал, что он умер на месте. Что не пришёл в себя. Что врачи ничего не могли сделать. Я не могла ничего сделать, ничем помочь. Слишком больно.

Но сейчас, глядя на серое небо, я чувствую — Греховный жив. Не здесь. Не в этом мире. Но где-то рядом. В каждом дожде. В каждом ветре. В каждом моём вдохе.

— Я никогда не перестану его любить, — честно говорю я, не глядя на Вадима. — Это не значит, что я не смогу полюбить кого-то ещё. Но его место в моём сердце всегда будет занято.

— Я знаю, — отвечает Вадим. — Я не прошу его забыть. Я прошу дать мне шанс. Шанс быть рядом. Шанс сделать тебя счастливой. Так, как он хотел. Так, как он не успел.

Я поднимаю на него глаза. В моих — слёзы. В его — надежда.

— Я понимаю, что ты заботишься обо мне, — говорю я. — Но я могу предложить только дружбу, Вадим.

— Этого достаточно, — он сжимает мою руку.

За окном перестаёт идти дождь. Пробивается солнце. Может быть, это знак. Может быть, Демьян смотрит на нас оттуда — и улыбается. Я хочу в это верить.

Вадим

Сколько бы я ни пытался стать частью жизни Софии Хорошевой — она не впускает меня в своё сердце. Демьян полностью поселился там, словно выстроил крепость с высокими стенами, и никому нет входа. Я стучался, просил, ждал. Она улыбается мне, разговаривает со мной, даже смеётся иногда. Но я вижу — её мысли не здесь. Они там, где-то далеко, в прошлом, в котором остался он.

Я не злюсь на неё. Как можно злиться на человека, который носит в себе такую боль? Я злюсь на себя. За то, что соврал. За то, что не сказал правду. За то, что позволил себе надеяться, что её любовь к Демьяну умрёт вместе с ним. Но она не умерла. И он не совсем умер. Он там, в больнице, подключённый к аппаратам, с закрытыми глазами и равномерным дыханием, которое обеспечивает ИВЛ. Он жив. Технически. Медицински. Но для неё — мёртв. И именно я сделал так, чтобы она в это поверила.

Я просто не хотел причинять ей боль. Господи, как же я не хотел. Но я видел, что с ней сделала их любовь. Соня превратилась в тень. В призрака, который бродил по квартире и плакал по ночам. А когда Демьян попал в аварию, когда его привезли в реанимацию и врачи сказали: «Неизвестно, когда он придёт в себя. Может, через месяц. Может, через год. Может, никогда» — я принял решение. Я соврал ей, что мой брат умер. Чтобы она не ждала. Чтобы не сидела у больничной койки, не смотрела на его закрытые глаза, не держала его холодную руку. Чтобы жила. Дышала. Улыбалась. Хотя бы иногда.

Я думал, что это правильный поступок. Думал, что время лечит. Что она сможет начать новую жизнь. Со мной. Или без меня. Главное — начать. Но время не лечит. Оно только притупляет боль. А любовь — не уходит. Она остаётся. Как шрам. Как татуировка, которую не свести.

Теперь я возвращаюсь в Москву. Один. В самолёте я смотрел в иллюминатор и думал о том, что, возможно, никогда не смогу быть с ней. Что она никогда не простит меня, если узнает правду. Что я потеряю её навсегда — не потому, что она ушла к другому, а потому что я сам оттолкнул её своей ложью. Я сделал это осознанно, и, честно, не о чем не жалею.

В аэропорту меня встречает Ксения. Та самая приятная рыжая девушка с фантастически огненными волосами, которая приносила мне аптечку на свадьбе родителей. Я не думал, что мы будем общаться после того вечера. Но она написала мне на следующий день: «Как ваша бровь?» Я ответил: «Заживает». И как-то само закрутилось.

Ксения старше меня на десять лет и у неё есть маленькая дочь от прошлого неудачного брака. Ей тридцать три, и она — организатор мероприятий. Своенравная, яркая, независимая, самодостаточная. Она не нуждается во мне. Не ждёт меня. Не плачет по ночам. Она просто есть. Рядом, когда я приезжаю. Когда я уезжаю — она не спрашивает, куда и зачем. Ксюша принимает меня таким, какой я есть. Со всеми моими тараканами, с моей заботой к другой, с моей ложью, которую я ношу в себе, как крест.

— Вадим! — она машет мне рукой из толпы встречающих. В её волосах — золотистые блики, улыбка — ослепительная. Я подхожу, и она обнимает меня, прижимается щекой к груди. — Как слетал?

— Нормально, — целую её в макушку, вырисовывая узоры на её алом пиджаке. — Соскучился.

— Ну ты и врунишка, — девушка отстраняется, заглядывает в глаза. — Но это мило.

— Не вру, — говорю я, и это правда. Я скучал по ней. По её спокойствию. По её уверенности. По тому, что она не требует от меня невозможного, и готова быть рядом, будучи примером непомерной духовной силы и устойчивости в хрупком женском теле, которой я напрочь лишен.

— Как твоя дочка?

— Полина сейчас у бывшего. Заберем её завтра?

— Конечно, я же обещал сводить эту милую мартышку в зоопарк.

Мы едем в машине. Она за рулём, я рядом, на пассажирском, сжимаю её колено. Разговариваем о пустяках — о погоде, о работе, о том, что у неё новая клиентка, которая хочет свадьбу в стиле «Великий Гэтсби». Я слушаю, киваю, улыбаюсь. И думаю о том, что сейчас, когда Демьян в коме, когда Соня недосягаема, когда отец платит за больницу и молчит — только Ксения остаётся тем, что держит меня на плаву. Мой единственный стойкий оплот. С ней мне кажется, что мир не рухнет в мгновение. С ней я ощущаю родство душ, а не вечную заранее проигранную гонку доказательств в привязанности.

— Ксюш, — говорю я, когда мы останавливаемся на светофоре. — А давай съездим на ВДНХ?

— Зачем? — она удивлённо смотрит на меня.

— Покатаемся на колесе обозрения, погуляем. Давно хотел.

— Ты? На колесе обозрения? — она усмехается. — Ты же боишься высоты…