Я открываю глаза, чтобы вернуться в кровать. Но замираю.

Потому что кто-то РЕАЛЬНО стоит за моей спиной. Я чувствую его раньше, чем слышу. Жар, который исходит от тела. Дыхание, которое касается моей шеи. Ладони, которые ложатся на мои глаза — горячие, шершавые, такие знакомые, что у меня перехватывает дыхание.

— Тише, малышка, — шепчет голос. Низкий, хриплый, от которого у меня подкашиваются колени.

Я не могу говорить. Не могу дышать. Потому что этот голос я слышала во сне тысячи раз. Потому что этот голос принадлежит тому, кого нет. Или есть? Он убирает ладони. Я чувствую его грудь у своих лопаток — горячую, мускулистую, с татуировками, которые я знаю наизусть. Я не оборачиваюсь. Боюсь. Боюсь, что это сон. Боюсь, что это галлюцинация. Боюсь, что если я обернусь — он исчезнет, как исчезает утренний туман.

— Повернись, — говорит он.

Я медленно поворачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина. Обнажённый по пояс, в чёрных спортивных штанах, босой. Его тело покрыто татуировками — кельтские узоры, надписи, руны. Я помню каждую линию. Каждый завиток. Каждый миллиметр его кожи, по которому я водила пальцами, запоминая на ощупь.

На голове — чёрная плотная капронка. Та самая. Из моих снов. Из моей прошлой жизни.

— Это… этого не может быть… — шепчу я, и голос срывается. — Ты умер. Вадим сказал…

— Ещё как может, — он снимает капронку одним движением, и я вижу его лицо.

Зелёные глаза, чуть прищуренные, с золотистыми искрами. Лёгкая щетина, которая колется, когда он трётся о мою щёку. Серьга в ухе, которую он носит, даже когда спит. Шрам на голове от макушки до левого уха — остался после той аварии, о которой Вадим рассказал мне по телефону.

— Мелочь пузатая, — говорит он, и в его голосе — столько любви, что у меня подкашиваются ноги. — Соскучилась?

Я не отвечаю. Не могу. Я бросаюсь к нему, обнимаю, вцепляюсь в его плечи, чувствуя под пальцами живую, горячую кожу. Он пахнет гелем для душа и табаком. Пахнет домом. Пахнет жизнью. Моей запыленной, но стянутой с пыльной антресоли, жизнью.

— Ты жив, — шепчу я, и слёзы текут по лицу. — Ты жив. Ты правда жив!

— Жив, ещё как, — он обнимает меня в ответ, прижимает к себе так крепко, что хрустят кости. — Прости, что заставил ждать.

— Я думала, ты умер. Вадим сказал…

— Я знаю, — он гладит меня по спине, и это прикосновение — самое родное на свете. — Я всё знаю. Мы потом поговорим. Всё расскажу. Но сейчас…

Он отстраняется, берёт моё лицо в ладони, смотрит в глаза.

— Сейчас я хочу только одно, — говорит он. — Я хочу целовать тебя, пока ты не забудешь, как дышать.

Он смазано касается меня губами. Жёстко, требовательно, жадно. Ласкает в объятиях, проникает языком меж моих приоткрытых губ. Как тогда, в первый раз. Как тогда, когда я ещё не знала, что он — мой аноним. Его язык скользит по моей нижней губе, его пальцы вжимаются в талию, и я чувствую, как мир исчезает. Остаётся только он. Мой Демьян. Мой феникс, воскресший из пепла.

Греховный подхватывает меня на руки — легко, как пушинку — и несёт к кровати. Я обхватываю его за шею, прижимаюсь щекой к его груди, слышу, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Живо.

— Никогда больше не умирай, гаденыш, — шепчу я. Слёзы не прекращаются, периодически я жадно вдыхаю кислород, чтобы не задохнуться.

— Больше не оставляй меня, — просит он, мягко опуская меня на постель.

Он нависает сверху, и я смотрю в его глаза — зелёные, любимые, живые. В них — отражение ночного города. В них — я. В них — всё, что я потеряла и обрела снова.

— Я так люблю тебя, — говорю я.

— Я в курсе, малышка, — он улыбается своей наглой, самоуверенной улыбкой. — Я тоже безмерно тебя люблю.

Хочу касаться его везде, но он зажимает мои кисти рук, прижимает к изголовью, наседая. Демьян целует меня снова, и я растворяюсь в этом поцелуе. В его руках. В его теле, которое прижимается ко мне. В его дыхании, которое смешивается с моим. За окном мерцают огни Москвы. Где-то сигналят машины, где-то плачет ребёнок, где-то смеются влюблённые. А я лежу в кровати с мужчиной, которого похоронила год назад. И чувствую, что жизнь наконец-то вернулась. Не та, что была. Новая. Другая. Та, в которой есть надежда.

— Хочу тебя, Сонечка… Пиздец как хочу, ты не представляешь, как я изголодался по тебе…

— Демьян, — укоризненно шепчу я.

— Что, малышка? — усмехается он.

— Родители за стеной спят!

— А когда мне это мешало?

Он смеётся — низко, гортанно — и снова целует. А я закрываю глаза и чувствую, как внутри тает лёд, который сковал моё сердце год назад.

Он жив. Он вернулся. И это — самое главное.

За окном наши сплетенные силуэты озаряет малиновый рассвет.

Конец.

Спасибо, Дорогие читатели, что прошли и прожили эту историю со мной! Безмерно люблю вас, мелочи пузатые!????️????