Молодая девушка с огненными волосами. Я её раньше не видела — наверное, организатор или куратор свадьбы. В руках у неё аптечка — белая, с красным крестом. Она не обращает внимания на Демьяна, не смотрит на отца. Она подходит к Вадиму и склоняется над ним.

— Позвольте, я помогу, Вадим Евгеньевич, — говорит она тихо, и в её голосе — спокойствие, которого так не хватает в этом зале.

Вадим ошарашено смотрит на неё, пытаясь прийти в себя. Его губа и переносица разбита, из носа хлещет кровь, но он улыбается. Криво, с болью, но улыбается.

— Спасибо, — говорит он. — Я в порядке.

— Вы не в порядке, — она открывает аптечку, достаёт вату, перекись. — У вас может быть сотрясение…

— Я привык, — он косится на Демьяна. — Это не в первый раз.

Демьян стоит, тяжело дыша, сжимая кулаки. Руслан Фаритович не отпускает его плечо. Анжелика Львовна смотрит на сына, и в её глазах — невыносимая боль.

— Уходи, — говорит она тихо. — Пожалуйста, Демьян. Уходи.

Он смотрит на неё. На отца. На Вадима, которому рыжая девушка уже обрабатывает рану. На меня.

— Соня, — он протягивает ко мне руку. — Пойдём.

— Нет, — я делаю шаг назад. — Ты… ты мне противен.

Его лицо меняется. Бешенство уходит, остаётся растерянность. Боль. Но я не хочу это видеть. Не сейчас.

— Соня, прости, я…

— Извинись перед братом, — перебиваю я. — Перед отцом. Перед Анжеликой Львовной. А потом… потом я подумаю, о чем с тобой разговаривать.

Он молчит. Стоит, смотрит на меня, и я вижу, как его челюсть сжимается.

— Не стану, — твердо говорит он. — Он трогал тебя за бедра. Я видел.

— Мы танцевали! — я чувствую, как слёзы подступают к горлу. — Это был просто танец!

— Он держал тебя за задницу!

— Это был медленный танец! — я уже кричу. — Ты что, не понимаешь? Ты устроил скандал на свадьбе твоего отца! Из-за того, что я танцевала с твоим братом!

— Он — не брат мне! — Демьян снова повышает голос. — Не брат!

— Демьян, — голос Руслана Фаритовича — тихий, но в нём столько стали, что все замолкают. — Выйди вон. Сейчас же.

Демьян смотрит на отца. Секунду — две — три. Потом разворачивается и бежит к выходу. Не оглядываясь.

Я стою, чувствуя, как дрожат колени. Платье шуршит, в ушах звенит от гомона. Гости шепчутся, кто-то пытается успокоить Анжелику Львовну, кто-то помогает рыжей девушке обрабатывать ссадины Вадима.

— Простите, — говорю я. — Простите, пожалуйста. Я не знаю, что на него нашло.

— Это не твоя вина, Сонечка, — Анжелика Львовна обнимает меня. — Он всегда был таким. Вспыльчивым, но добрым. Сегодня… сегодня просто что-то сломалось.

— Я не могу, — я вытираю слёзы. — Я не могу больше. Он… он псих. Настоящий псих.

— Иди, милая, — она отпускает меня. — Иди, отдохни. Мы всё уладим.

Я смотрю на Вадима. Он сидит на стуле, и девушка администратор аккуратно накладывает пластырь на его бровь. Вадим внимательно смотрит на неё, и я вижу, как его лицо постепенно успокаивается.

— Вадим, — говорю я. — Прости.

— Не извиняйся, Софушка, — он улыбается, но улыбка выходит кривой. — Ты не виновата.

— Тебе помочь?

— Не стоит. Ксения, — он кивает в сторону рыжеволосой, убирающей чемоданчик со стола, — уже залатала меня. Я наберу тебе попозже. Тебе вызвать такси?

Я отрицательно киваю, разворачиваюсь и бегу к выходу. Платье шуршит, каблуки стучат по паркету, и я чувствую, как слёзы текут по щекам, размазывая тушь. В холле ресторана я скидываю туфли, хватаю их в руки и бегу дальше — к лифту, к выходу, к свободе.

Я больше не хочу иметь ничего общего с Демьяном. С этим психом. С этим человеком, который готов уничтожить всё вокруг, потому что ему показалось. Я люблю его. Но этой любви слишком мало, чтобы закрывать глаза на такое зверство.

На улице жутко холодно. Я стою в кремовом платье, босиком, с туфлями в руках, и смотрю на огни Москвы-Сити. Этот город невероятно красив, но такой же жестокий для влюблённых в него. Я достаю мобильник. Звоню маме дрожащими руками.

— Алло? — она сонная, не понимает, что происходит.

— Мам, забери меня, пожалуйста, — я стараюсь, чтобы голос не дрожал, но слёзы не утихают. — Я у ресторана. Приедешь за мной?

— Соня? Что случилось? Ты плачешь?

— Мам, пожалуйста, — я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. — Не сейчас. Просто забери меня.

— Еду, доченька, — она бросает трубку.

Я сажусь на скамейку, поджимаю ноги, укутываюсь в платье. Оно тонкое, кружевное, и ветер пробирает до костей. Но холод снаружи — ничто по сравнению с холодом внутри.

Я думаю о Демьяне. О том, как он смотрел на меня в тот первый раз, когда пришёл в маске. О том, как он сказал: «Я люблю тебя». О том, как он настойчиво лез в окно, чтобы помириться. И о том, как он яростно бил Вадима. Своего брата. Человека, который просто хотел меня защитить и осчастливить.

— Ты дура, Соня, — шепчу я себе. — Дура, что вообще связалась с ним.

Но внутри, где-то глубоко, теплится надежда. Что он изменится. Что он попросит прощения. Что всё наладится. Я знаю — не наладится. Он не изменится. Он всегда будет таким — вспыльчивым, ревнивым, опасным.

Но я всё равно его люблю.

И это — самая большая глупость в моей жизни.

Демьян

Сколько бы я ни звонил — тишина. Короткие гудки, бездушный голос автоответчика, красный значок «недоступно» на экране. Я наворотил дел, Софья. Столько дел, что обратного пути нет. А ты теперь не отвечаешь. Просто вычеркнула меня. Как будто меня никогда не существовало.

Я сижу в баре. В каком — не помню. Как сюда попал — не помню. Помню только, что глотаю всё, что горит. Виски — залпом, текилу — с солью и лаймом, хотя лайм давно кончился, а соль я сыплю прямо на стойку. Коньяк — дешёвый, с привкусом подгоревшего сахара, от которого саднит горло. Бармен — молодой парень с татуировкой на шее — уже косо смотрит, но мне плевать. Я плачу за всё, и я хочу забыться. Стереть этот день. Стереть её лицо, когда она смотрела на меня с отвращением. Стереть то, как она сказала: «Ты мне противен». Стереть её слёзы, которые она не прятала. Потому что они были не за меня. Они были за неё. За ту надежду, которую я убил.

На сцене — какая-то полная женщина в красном платье с блёстками. Она уже третий раз поёт «Шальную императрицу». И голос у неё — как у кошки, которой наступили на хвост, но она всё равно продолжает. Потому что кто-то же должен петь. Кто-то же должен делать вид, что всё в порядке. Я смотрю на неё и понимаю: мы с ней похожи. Мы оба поём одну и ту же песню по кругу, надеясь, что в этот раз нас услышат. Но нас не слышат. И не услышат.

Я делаю ещё глоток. Виски обжигает пищевод, и я чувствую, как тепло разливается по груди. Но оно не согревает. Ничто не согревает. Даже воспоминания о её руках — о том, как она гладила мои татуировки, водила пальцами по линиям, будто читала шрифт Брайля. Я тогда спросил: «Что ты ищешь?» А она ответила: «Тебя. Настоящего». И нашла. А потом потеряла. Потому что я — мастер терять.

В кармане вибрирует телефон. Вадим. В пятый раз за час. Я сбрасываю. Он звонит снова. Сбрасываю. Пишет сообщение. Экран загорается в темноте бара, и я вижу: «Где ты есть?»

«Это тебя ебать не должно», — печатаю я дрожащими пальцами.

Ответ приходит через секунду. Он ждал. Он всегда ждёт, когда я сорвусь.

«Демьян, ты меня уже конкретно заебал, я в который раз тебе повторяю. Ты где?»

Не отвечаю. Что я могу сказать? Что я сижу в какой-то дыре, пью один, и единственная женщина, которая меня когда-либо любила, сейчас, наверное, плачет в подушку и проклинает тот день, когда я влез в её окно? Он звонит. Я сбрасываю. Снова сообщение:

«Если ты не будешь рядом с Софьей, значит, с ней будет кто-то другой».

Я сжимаю телефон так, что трещит защитное стекло. Оно режет палец, появляется капля крови, но я не чувствую. Внутри всё закипает — ревность, злость, бессилие. Как тогда, когда я увидел его руку на её талии. Как тогда, когда отец выкручивал мне руку на собственной свадьбе. Как тогда, когда мать сказала: «Твой отец больше не придёт». Я всегда реагирую одинаково — я бью. Бью того, кто рядом. Бью того, кто слабее. Бью, потому что не умею плакать.