— Ты прав, — она вздыхает. — Я как-то не подумала.
Неужели, блять!
— Вот видишь, — я встаю. — Ты хорошая девушка, Алёна. Просто запуталась. Иди домой, отдохни. Сделай тест. Успокойся. А завтра придешь снова, и мы все обсудим. Как взрослые люди.
— А Демьян?
— Демьян вернется к утру. Он долго не задерживается на соревнованиях. Не любит.
— Ладно, — она поднимается, поправляет платье. — Спасибо тебе, Вадим. Ты такой… понимающий.
— Всегда пожалуйста, — я провожаю её до двери.
Она берет чемоданы, я помогаю донести до лифта. Дверь закрывается, и я наконец выдыхаю.
— Чтоб тебя, — бормочу я. — Явный же капкан. Как только мужик слышит «я беременна», у него мозг отключается. Хорошо, что я не такой. Н-да, ну и дела.
Я возвращаюсь в квартиру, иду в свою комнату. Достаю телефон. Смотрю на сообщения от Демьяна.
«Я у Сони. Спасибо, брат.»
«Должен будешь, брат.»
Я усмехаюсь. Брат. Мой старший брат, который влез в окно к девушке на третьем этаже, чтобы помириться. Который бросил все и побежал к ней, потому что она написала «давай поговорим».
Идиот. Любовь убивает. Рано или поздно.
Я ложусь на кровать, смотрю в потолок. Вспоминаю Соню. Её светло-серые глаза, когда она с обожанием и трепетом смотрела на Демьяна. Её улыбку, когда она думала, что никто не видит. Её смех, который я слышал из-за стены.
— Она тебя любит, дурак, — говорю я пустоте. — А ты бегаешь от каких-то Алён. Имбецил.
Но в груди что-то ноет. Зависть? Ревность? Или просто тоска по тому, чего у меня никогда не было? Не знаю. В венах будто кровь не бьется, когда не задумываюсь об этой милашке.
Я беру телефон, открываю чат с Соней. Смотрю на её аватарку — смешное фото с толстым рыжим котом на голове. Печатаю сообщение: «Сонь, он хороший. Не гони его. Он тебя любит больше, чем ты думаешь. P.S. Если обидит — скажи, я ему ноги оторву и в задницу засуну.»
Отправляю. Через минуту приходит ответ: «Спасибо, Вадим. Я знаю. И не надо ничего рвать, потому что он мне нужен целым.»
Усмехаюсь. Какая заботливая. Он ей нужен. Не я, увы.
«Тогда береги его. А то у нас на него планы.»
«Какие планы?»
«Сделать из него человека. Ты уже начала. Продолжай в том же духе.»
Она не отвечает. Наверное, целуется с моим братом. Или ругается. Или то и другое одновременно.
Я выключаю свет, закрываю глаза. Очередной бездарно прожитый день в четырех стенах. Но сегодня — сегодня я сделал доброе дело. Помог брату. Спас его от алчной стервы. И, возможно, облегчил кому-то жизнь.
— Ты молодец, король ринга, — говорю я себе. — Ты просто замечательный брат… и друг.
Застряла же Софушка в моих мыслях занозой…
Я выключаю свет, закрываю глаза. Очередной бездарно прожитый день в четырех стенах. Но сегодня — сегодня я сделал доброе дело. Помог брату. Спас его от алчной стервы. И, возможно, облегчил кому-то жизнь.
— Ты молодец, король ринга, — говорю я себе. — Ты просто замечательный брат… и друг.
Застряла же Софушка в моих мыслях занозой. Какой это силой меня так прибило?
Я лежу на спине, смотрю в потолок, которого не вижу, и пытаюсь понять, когда же это началось. Когда Хорошева перестала быть просто очередной «девушкой сводного брата» и превратилась в ту, о ком я думаю перед сном, когда никто не видит. Когда её смех — тот самый, искренний, которым она смеётся только с Демьяном — начал царапать изнутри, как кошка, которую не пускают в комнату.
Я не должен о ней думать. Это табу. Неписаный закон, который я сам для себя придумал, но нарушаю каждую ночь. Она — его. Даже если они ссорятся, даже если она злится, даже если смотрит на него волком — она его. Я видел, как она смотрит. С той самой первой ночи, когда я увидел её мастурбирующую в парке, когда она на спор пила с Греховным, и когда Демьян притащил её в нашу квартиру, а я вышел из душа в одном полотенце.
Она смотрела на него так, будто он — всё для неё. И я тогда подумал: «Какого хрена, брат? Откуда у тебя такая… мечта?» А потом Софья сокрушенно накричала на меня. Стояла, растрёпанная, в его футболке, с горящими глазами, и орала, чтобы я надел штаны. И в этот момент я понял — пропал.
Потому что таких не бывает. Таких не встречаешь в сети, не находишь в спортзале, не видишь на плакатах порно-журнала в комнате. Такие приходят раз в жизни. И если ты не Демьян Русланович — они проходят мимо.
Я закрываю глаза, и перед ними всплывает её лицо. Не то, которое она показывает всем — угрожающе-смешливое, с намёком на «отвалите все от меня». А то, которое я видел однажды, когда она сидела на кухне и пила чай, думая, что я сплю. Софья смотрела в окно, и на её лице было такое спокойствие, такая тихая грусть, что у меня защемило в груди. Я хотел подойти, обнять, сказать что-то глупое, чтобы она улыбнулась. Но я не подошёл. Потому что если бы я подошёл — я бы уже не смог уйти и разорвать цепкий обруч объятий.
Она пахнет цветами. Не приторными, не парфюмерными, а настоящими — теми, что растут в поле, где никто уже давно не косит траву. Я запомнил этот запах, когда Хорошева проходила мимо меня в коридоре. Он остался в воздухе, как след от выстрела — тонкий, едва уловимый, но такой, что хочется вдохнуть снова и снова, пока сознание не потеряешь.
А её глаза. Серые, дымные, с темными искрами, которые загораются, когда она злится. Я видел их в упор, когда она замахнулась на меня. И в тот момент я не боялся, что девушка ударит. Я боялся, что она заплачет. Потому что её слёзы — это то, что я не смогу вынести. Лучше пусть бьёт. Лучше пусть ненавидит. Только бы не плакала.
Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. На подушке пахнет гелем для душа — моим, мужским, без дурацких отдушек. Но мне хочется, чтобы пахло ею. Цветами и полем. Хочется чувствовать её тепло, касаться шелка волос, забыться с ней.
— Ты мудак, Вадим, — шепчу я в темноту. — Конченый мудак.
Она никогда не будет моей. Даже если Демьян исчезнет — она будет ждать его. Я видел, как Софья ждала. Сидела на подоконнике, смотрела в окно, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня разрывалось сердце. Она ждала не меня. Она ждала его. Всегда только его.
А я — я тот, кто открывает дверь, когда Софья заходит в аудиторию, даже не замечая меня. Тот, кто подкладывает конфеты на кухню, чтобы она чувствовала себя как дома. Тот, кто молчит, когда она плачет из-за него. Тот, кто делает вид, что не замечает, как сердце разбивается каждый раз, когда она так искренне улыбается ему.
Знаешь, в чём самая большая ирония? Я сам привёл её к нему. Я сам показал ей видео, думая, что она уйдёт. Думал, что если Соня узнает правду, то разлюбит его. Но она не разлюбила. Она простила. Потому что она — настоящая, всепрощающая. Потому что её любовь — не та, что ломается от грязи прошлого. А моя любовь — та, что остаётся за кадром. Как человек, который держит камеру, пока другие целуются.
Я сажусь на кровати, включаю ночник. Свет падает на стены, на плакаты с девушками, на компьютер с невыключенной дотой. И я чувствую, как пусто здесь. Как пусто внутри.
Я ложусь обратно, выключаю свет. В темноте легче думать. Легче признаваться себе в том, что никогда не скажешь вслух.
Несуразно, обидно. Вскружила голову, не спросив, и действительно застряла в моих мыслях, как противная болючая заноза. И каждый раз, когда я пытаюсь её вытащить — она входит только глубже. Я уже смирился. Я уже привык. Я уже научился жить с этим чувством — с тем, что всегда буду на втором плане.
Когда в очередной раз Хорошева останется у нас в квартире, я просто натяну безразличную маску ледяной усмешки:
— Здравствуй, прекрасная Софушка, — скажу я.
— Привет, Вадим, — отстраненно и холодно ответит она.
И этого будет достаточно.
Потому что иногда быть вторым — это тоже счастье. Просто другое. Просто тихое. Просто то, о котором никто не пишет в романах. А если и пишут — то в главах, которые просто перелистают до интересного момента с главными героями.
