— Тот, кто видит, что ты сейчас совершаешь конченную глупость.

— Глупость? — она смеётся. — А ты, значит, умный? Ты, который… который…

— Который что? — спрашиваю тихо, не отпуская.

— Ничего, — она резко отворачивается, выдергивает руку. — Пойду я. Правда, домой пойду.

— Давай я провожу, — говорит Вадим.

— Не надо. — Она хватает со стула свое пальто. — Сама дойду.

Она идёт к выходу, шатаясь, задевая плечом дверной косяк. Я смотрю ей вслед и чувствую, как что-то во мне разрывается. Душит и ломает мне голову. Конченная малявка!

— Грех, — Вадим хлопает меня по плечу. — Ты че так взбесился? Девка пьяная, несёт чушь, а ты…

— Заткнись, — говорю я и иду за ней.

На крыльце я догоняю её. Она уже спускается по ступенькам, на ходу натягивая куртку.

— Соня, стой!

— Отвали.

— Стой, кому говорю, шельма!

Она оборачивается. В свете фонаря я вижу её лицо — раскрасневшееся, с размазанной тушью под глазами. Софья плакала.

— Чего тебе? — девушка смотрит на меня с вызовом. — Пришёл добить? Скажешь, какая я дура? Или что я сама напросилась?

— Я провожу тебя.

— Не надо.

— Я сказал — провожу.

— А я сказала — отвали!

Она разворачивается и идёт прочь, спотыкаясь на каждом шагу на своих шпильках. Я иду следом, держась в двух шагах. Хорошева петляет между лужами, что-то бормочет себе под нос. Я слышу только обрывки:

— Все мужики… козлы… ты тоже… придурок с серьгой… думаешь, что можешь командовать…

— Я вообще-то всё слышу, — говорю я.

— А я и хочу, чтобы ты слышал! — Соня резко останавливается, поворачивается ко мне. — Что ты вообще о себе думаешь, Греховный? Что ты можешь указывать мне, что делать? Кем ты себя возомнил?

— Тем, кто не хочет, чтобы ты надралась в хлам и раздвинула ноги перед первым встречным.

— Перед Вадимом? — девушка усмехается. — А что, он хотя бы нормальный. Не то что ты. Не перед тобой же мне ноги раздвигать.

— Нормальный?! — я чувствую, как во мне закипает злость. — Ты его знаешь неделю. Ты в курсах, что он переспал со всеми бабами на нашем курсе.

— Ну и что? — она вздёргивает подбородок. — Зато он меня хотя бы заметил. В отличие от некоторых.

— На что ты намекаешь, бестолочь? Я тебя не замечаю, хочешь сказать?!

— А то и значит! — Соня делает шаг вперёд, тычет пальцем мне в грудь. — Ты меня всё время бесишь! Подкалываешь! Дразнишь! А как… как нормальный человек… ты никогда…

— Что — никогда?

— Никогда! — она отворачивается, и я вижу, как её плечи дрожат. — Ни разу ты не сказал мне ничего… нормального. Только «бестолочь», «мелкая», «прошмандовка»…

— Я не называл тебя прошмандовкой.

— Называл. Римма сказала.

— Римма врёт.

— А мне плевать! — она разворачивается, и в её глазах блестят слёзы. — Мне вообще на тебя плевать! И что ты обо мне думаешь — мне вообще похуй! Ты… ты для меня никто! Пустое место!

Хорошева идёт дальше, а я стою как вкопанный. Смотрю на её удаляющуюся фигуру и чувствую, как что-то во мне рушится.

Пустое место. Никто. Она права. Я для неё — никто. И никогда не стану кем-то.

Я догоняю её на повороте.

— Соня.

— Отстань!

— Соня, посмотри на меня!

— Не хочу я на тебя смотреть! — она пытается оттолкнуть меня, но я не двигаюсь. — Уйди!

— Посмотри на меня, — я беру её за плечи, разворачиваю к себе. — Хоть раз в жизни посмотри на меня нормально! Как на мужчину!

Она смотрит. В её глазах — злость, обида, боль. И что-то ещё. Что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее.

— Кого ты перед собой видишь? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— Придурка, — говорит она. — Конченого понтореза.

— Ещё.

— Ебантяя.

— Ещё.

— Да что ты хочешь услышать?! — Хорошева дёргается, пытаясь вырваться. — Что ты для меня самый лучший? Что я таю, когда ты рядом? Что я пишу в своём дневнике «Демьян Греховный» сто раз подряд?

— А ты пишешь?

— Нет! — она почти кричит. — И никогда не буду! Ты для меня никто, Греховный! Слышишь? Никто!

Она бьёт меня кулаками в грудь. Сил у неё почти нет, пьяная, злая, несчастная девочка. Я терплю, потому что она права. Я для неё никто. Я тот, кто бесит её с первого курса. Тот, кто вечно подкалывает. Тот, на кого она смотрит с таким отвращением, что хочется провалиться сквозь землю.

— Сонь, — говорю я тихо. — Успокойся. Я тебя прошу, успокойся!

— Не надо меня успокаивать! — она сжимает кулаки, и по её щекам текут слёзы. — Ты не имеешь права! Ты вообще кто такой?! Ты... ты даже не знаешь меня! Ты видишь только то, что снаружи! Думаешь, если накачал мышцы, набил партаки, то можно командовать?!

— Я не командую.

— А что ты делаешь?! — она смотрит на меня в упор. — Что ты вообще ко мне прицепился?! Римма тебя любит, Римма по тебе сохнет, а ты... ты только надо мной издеваешься!

— Да мне поебать на твою Римму, честное слово! Мне важна ты, слышишь, дура!

— А мне плевать! — она вырывает руку. — Мне вообще на всё плевать! Оставь меня в покое, Греховный!

Она разворачивается, делает шаг, спотыкается. Я хватаю её за плечи, чтобы не упала. Она снова дёргается, пытается оттолкнуть, но я держу крепко. Слишком крепко. Я знаю, что не должен. Знаю, что надо отпустить. Но не могу.

— Отпусти! — она бьёт меня по рукам.

— Посмотри на меня, — говорю я.

— Не хочу!

— Посмотри, Соня!

Я сжимаю её плечи, тормошу, пытаясь добиться хоть какого-то внимания. Она вырывается, злится, и это только подливает масла в огонь. Я не могу остановиться. Слишком долго я смотрел на неё издалека. Слишком долго терпел. Слишком долго она смотрела сквозь меня.

— Да посмотри же ты на меня! — мой голос срывается.

Она поднимает глаза. В них всё та же злость, но теперь — ещё и испуг. Я вижу, как она боится. Боится меня. Пьяного, злого, сжимающего её плечи так, что, наверное, больно.

Я должен отпустить. Должен развернуться и уйти. Должен...

Вместо этого я беру её лицо в ладони. Она замирает. Смотрит на меня широко открытыми глазами. Я сжимаю её щёки, и её губы складываются в трубочку — смешно, беспомощно, так, что сердце разрывается.

— Ты... — шепчет она, но я не даю ей договорить.

Я целую её.

Не нежно. Не осторожно. Жёстко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось во мне годами. Её губы — мягкие, пьяные, беспомощные — раскрываются под моим напором. Я чувствую вкус слёз, алкоголя. Сначала Моня не сопротивляется. Стоит, как тряпичная кукла, позволяя делать с собой что угодно. А потом — приходит в себя.

Она отталкивает меня. Сильно. Так, что я невольно делаю шаг назад. Её глаза горят яростью, на губах блестит моя слюна.

— Ты... — она вытирает рот тыльной стороной ладони. — Как ты смеешь?!

— Соня...

— Не смей меня трогать! — она отступает на шаг, другой. — Никогда! Слышишь?! Никогда!

Она разворачивается и бежит. Спотыкаясь, поскальзываясь на мокром асфальте, но не останавливаясь. Я смотрю ей вслед, и внутри меня всё замирает.

— Соня! — кричу я, но она не оборачивается.

Она исчезает за поворотом, а я остаюсь стоять под фонарём. В пустом дворе. С её вкусом на губах. С её слезами на своих пальцах.

— Чёрт, — выдыхаю я, прислоняясь лбом к холодному столбу фонаря. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Что я наделал? Она теперь будет меня ненавидеть ещё сильнее. Если раньше я был просто бесящим придурком, то теперь — насильник. Тот, кто пользуется её пьяным состоянием. Тот, кто хватает её за лицо и целует против воли.

Я закрываю глаза и вижу её лицо. Губы, сложенные трубочкой. Испуганные глаза. А потом — ярость. Чистая, беспримесная ненависть.

— Молодец, Греховный, — говорю я себе. — Теперь она точно никогда к тебе не подойдёт.

Телефон в кармане вибрирует. Достаю — сообщение от Вадима: «Ты где? Хорошева убежала, вся в слезах. Ты её не догнал?»

Я не отвечаю. Убираю телефон и иду прочь. В другую сторону. Подальше от её дома. Подальше от неё.