— Джин с тоником.

— Отличный выбор, — он уже доставал бутылку. — Меня, кстати, Вадим зовут.

Вадим… аноним уже знал, что этого бегуна из парка звали Вадим!

— Приятно познакомиться, я Соня.

Он протянул жилистую руку через стойку. Я пожала — ладонь теплая, пальцы сильные, на запястье та же татуировка. Я не удержалась, посмотрела внимательнее. Похоже на изображение князя Владимира…

— Нравится? — спросил он, заметив мой взгляд. — Делал сам себе. Ну, почти сам. Учился год.

— Круто, — я взяла бокал. — А где учился?

— В Питере. Потом родители сказали, что тату-мастер не профессия, и перевелся сюда на экономический. Не спрашивай зачем, сам не знаю. Это была ошибка!

Мы засмеялись. Он смешивал себе что-то сложное, я пила джин-тоник, и музыка за стеной вдруг перестала казаться оглушительной. Вадим рассказывал о татуировках, о том, как боялся первый раз брать иглу в руки, как однажды чуть не зашил себе палец в узор. Я слушала, смеялась, и мне было легко. Впервые за долгое время.

А потом на кухню ввалился Демьян Греховный. В своей импортной черной футболке, с той же серьгой в ухе и этой его вечной масляной ухмылкой. Он явно был в центре внимания девчонок и явно этим доволен — на щеке отпечаток помады, волосы взлохмачены, глаза блестят.

Вот же ж, блядина! Нарисовался — хуй сотрешь! Я демонстративно отвернулась к Вадиму.

— Расскажи о себе ещё, — попросила я.

— А там и рассказывать нечего, — Вадим усмехнулся, косясь на вошедшего. — Просто у меня руки золотые.

— Это ты про тату или про коктейли?

— И то, и другое. И кое-что ещё…

Греховный стремительно шагнул к стойке. Я чувствовала его присутствие спиной, каждой клеткой, но не оборачивалась. Делала вид, что меня безумно интересует, как Вадим украшает свой шейкер наклейками.

— Мелочь пузатая, — раздался голос над ухом. Наглый, насмешливый, противный до дрожи в коленях. — А ты че тут забыла?

Я медленно повернулась. Смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри все закипает.

— Тебя это ебать не должно!

Ухмылка сползла с его лица. На секунду. Потом вернулась, стала шире.

— Ох, как мы заговорили! Ты в курсе, что за кривой базар можно и отхватить?

— Отвали, иди, куда шел.

Греховный наклонился ближе. Я почувствовала запах — мускус, древесина, что-то терпкое. Тот самый знаменитый Диор Саваж. Клеймо для мудаков.

— А я может, к тебе и шел...

Сердце пропустило удар. Я смотрела в его глаза — зеленые, с искрами, знакомые до боли.

— Вадим, — Греховный перевел взгляд на бармена, усмехнувшись. — Плесни-ка смелой шмакодявке водки.

Бармен вопросительно поднял бровь, глядя на меня.

— Выпьешь? — спросил Греховный. В его голосе — вызов.

В этот момент в клатче завибрировал телефон. Я достала — Колокольников. Четвертый звонок за вечер, а он никак не уймется. Интересно, почему нет заповеди «не заёбывай»? Я сбросила. Сообщение прилетело сразу же: «Я не пойму тебя, Соня! Ты, что, не собираешься извиняться?»

Пальцы залетали по экрану: «Иди к черту». Отправила. Убрала телефон. Посмотрела на Греховного с вызовом, хлопнув ладонью по стойке.

— Наливай, — сказала Вадиму.

Тот молча поставил передо мной стопку. Греховный взял свою. Чокнулись.

— За что? — спросил он.

— За то, чтобы ты от меня отстал.

— Договорились.

Мы выпили. Водка обожгла горло, желудок, разлилась теплом. Я невольно поморщилась.

— Слабачка, — констатировал Греховный.

— Скотина, — парировала я.

— Еще?

— Еще.

Вадим молча разлил по второй. Мы выпили, не чокаясь. Смотрели друг на друга.

— Коза, — сказал он.

— Мудак, — ответила я.

— Монашка.

— Чертила.

Он усмехнулся. Я не знала, смеяться мне или бить его. Водка делала свое дело — мир стал мягче, а Греховный почему-то перестал быть таким уж противным. Как будто и милый, и привлекательный моментами…

— Третью? — спросил он.

— А не слабо?

— Вадим, — Греховный кивнул бармену. Тот разлил, качая головой. Ему явно не нравилось, что его друг спаивает неопытную девчонку, но перечить не стал.

Я взяла стопку. Рука дрожала.

— За что?

— За то, — сказал он, глядя мне в глаза, — чтобы ты наконец признала, что я тебе нравлюсь.

— Обойдешься.

Мы выпили. Я закашлялась, замахала рукой. Греховный хлопнул меня по спине — несильно, почти нежно. Я отскочила.

— Не трогай меня!

— А ты не дразни.

— Я тебя не дразню.

— Дразнишь, — он шагнул ближе. Я отступила, уперлась спиной в стойку. — Всю жизнь дразнишь.

— Мы знакомы всего два года, — напомнила я.

— Это ты так думаешь…

Я открыла рот, чтобы ответить, но телефон снова завибрировал. Никита. Опять.

«Соня, я волнуюсь. Ты где?»

Я набрала ответ: «Там, где меня хотят». Отправила и выключила звук.

— Святоша? — догадался Греховный.

— Не твое дело.

— А ты, смотрю, разгулялась. Платье новое, туфли, помада... Для меня старалась?

— Для себя.

— Для себя, — он усмехнулся. — Конечно. А на кого же пялила, когда заходила?

— На дизайн интерьера.

— Врешь.

— Честное пионерское.

Демьян смотрел на меня. Я — на него. Между нами было полшага. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание. Мне внезапно хотелось коснуться его лица. Губами!

— Соня, — сказал он тихо. — Ты пьяная.

— Я трезвая, как стеклышко.

— Ты выпила три шота за пять минут. Ты пьяная в очко-о-о-о.

— А ты считал?

— А ты хорошенькая, когда поддашь.

— Я всегда хорошенькая.

— Это да, — он вдруг улыбнулся. Обычной, человеческой улыбкой. Без подколов, без наглости. Просто мягко улыбнулся, как обычно мне улыбался Колокольников. — Всегда.

Я растерялась. Не знала, что ответить. В этот момент в дверях кухни показалась Римма.

— Сонька! — заорала она, увидев нас. — Ты чего тут с Греховным затаилась?!

— Мы не затаились, — я выскользнула из-за стойки, чувствуя, как горят щеки. — Мы пили.

— Пили? — Римма перевела взгляд на Греховного. — Демьяша, ты спаиваешь мою подругу?

— Она сама отлично справляется, — он поднял руки в защитном жесте. — Я только за компанию.

— Идиот, — сказала я.

— Сучка, — ответил он.

— Придурок!

— Фригидная.

— Мудак!

— Малышка.

Я замерла. Греховный усмехнулся, развернулся и вышел из кухни, хлопнув меня по плечу сильнее, чем нужно на прощание.

— Че он хотел? — спросила Римма.

— Понятия не имею, — я выдохнула. — Но я его ненавижу.

— Сонька, у тебя помада размазалась.

Я посмотрела в зеркало на стене. Помада и правда размазалась. И щеки горели. И глаза блестели. Я ненавидела Демьяна Греховного. Правда. Просто почему-то в этот момент ненависть была очень похожа на желание. А вечеринка тем временем во всю набирала обороты…

Демьян

Она сидит в углу дивана, сжимая в руках пластиковый стаканчик с чем-то розовым и сладким — пятый за последний час. Перебарщивает, а подружка за ней совсем не следит. Щёки, шея у Сони бесстыже горят. Я вижу это даже отсюда, из своего наблюдательного пункта у стойки с напитками и такими нетрезвыми девками, пытающихся посильнее выгнуться, чтобы продемонстрировать зад и сиськи. Вижу, как Софушка смеётся, запрокидывая голову, как поправляет выбившуюся прядь, как подтягивает этот чёртов лиф от платья, который слишком часто спадает, слишком обтягивающий, слишком… обращает внимание на ее виды…

Я сжимаю кулаки до хруста.

Вырядилась как прошмандень, — проносится в голове. Казалось бы, обычное платье. Ничего вызывающего. Ничего особенного. Но на ней, на её ахуенной фигуре это выглядит так, будто она демонстративно разделась при всех. Каждый мускул её тела, каждый изгиб — всё это я знаю наизусть. Я помню, как мои губы скользили по её ключицам. Как мои пальцы сжимали её бёдра. Как она стонала, когда я вводил в неё палец за пальцем, пока языком теребил клитор. В полудреме она полностью была в моей власти, без остатка.