Я стащила пижамные штаны и уставилась на свои бёдра. Синяки. Везде. На внутренней стороне — отпечатки пальцев. Будто меня сжимали. Сильно…

— Господи, — прошептала я. — У меня аллергия на собственные пальцы? Я сама себя во сне тискаю?

Всё возможно. В детстве я часто лунатила во сне, меня даже к бабкам-шептуньям отводили. Однажды я так напугала мамочку, оказавшись на кромке дачного бассейна в пол первого ночи. Я ничему не удивлюсь, если действительно в полудреме самостоятельно дохожу до какого-то неадеквата в колготках на голове, слезно прося себя трахнуть.

Душ прийти в себя не помог. Тёплая вода стекала по телу, а я стояла, прижавшись лбом к прохладной плитке, и пыталась вспомнить. Хоть что-то. Но в голове была вата. Только ощущение. Смутное. Чьи-то руки. Чьи-то губы. И странное, пульсирующее тепло где-то глубоко внутри.

— Хватит, — приказала я себе. — Ты просто не высыпаешься. У тебя стресс. И ты пишешь слишком много эротики. Мозг перегрелся и теперь выдаёт тебе сны по заказу!

Я решительно натянула джинсы, замазала синяки тоналкой (бесполезно, всё равно проступают), накрутила волосы в пучок и вылетела из дома, надеясь, что свежий воздух проветрит мою больную голову.

Университет встретил меня привычным гомоном. Студенты толпились в холле, кто-то пил кофе, кто-то курил в открытое окно, рискуя получить выговор от охранников и мимо проходящих преподавателей. Я пробиралась сквозь толпу к лестнице, когда услышала визгливое:

— Со-о-онечка-а-а-а!

Римма. Кто же ещё…

Она подлетела ко мне, сверкая глазами. Римма вообще всегда сверкала — глаза, улыбка, клипсы в ушах, браслеты на запястьях. Она была как ёлочная игрушка — яркая, шумная и немного безвкусная. Но я её любила. За то, что она единственная, кто не считает меня странной из-за Никиты.

— Ты чего такая помятая? — спросила она, вглядываясь в моё лицо. — Че случилось?

— Спала плохо, — отмахнулась я.

— Ой, я тоже! — Римма закатила глаза. — Я всю ночь думала о НЁМ. Представляла, как мы целуемся, как он меня раздевает, как...

— Римма! — шикнула я, оглядываясь. — Ты в курсе, что вокруг люди?

— Ну и чё! — фыркнула подруга. — У меня, между прочим, серьёзные намерения. Я влюблена!

— В Греховного? — уточнила я на всякий случай, ведь у Риммы семь влюбленностей на неделе.

— А в кого же ещё! — Римма мечтательно сложила руки на полной груди. — Сонь, ты не представляешь, какой он! Вчера на физре Демьяша снял майку, и я чуть не упала в обморок. У него там такие кубики! И татуировки! Одна на всё плечо, такой красивый узор. Вот бы посмотреть поближе...

— Татуировки? — перебила я. — И на плече есть?

— Ну да, руки, плечи, торс... у него всё забито. А что?

Я сглотнула. Во сне у него тоже были татуировки. На плече, на торсе, на руках точно. Я помнила, как гладила их пальцами, как проводила языком по горячей коже...

— Сонь? Ты чего побелела?

— Ничего. Просто вспомнила, что кофе не пила.

Римма со вздохом понимающе кивнула и потащила меня к автомату.

В очереди за кофе мы и столкнулись с Греховным.

Этот хмырь стоял, облокотившись на стену, и лениво пялился в свой навороченный айфон 17 про макс. Серьга в ухе поблёскивала, рукава рубашки были закатаны, открывая предплечья. И татуировки. Я их видела и раньше, но никогда не рассматривала пристально. Узор действительно был красивым. Сложное плетение, похожее на кельтские орнаменты, уходило под рукав, теряясь где-то на плече. Мой взгляд задержался на его руках. Сильные такие... С выступающими венами. Такие же пальцы, что сжимали меня во сне…

— Чё пялишь? — раздался ленивый голос.

Я подняла глаза. Демьян смотрел прямо на меня, и в его взгляде плясали знакомые чёртики. Ненавижу этот его липкий взгляд!

— Ничё, — буркнула я и отвернулась к автомату.

— Соня покраснела, — пропела Римма. — Ой, Сонька покраснела! Ты что, тоже в него влюбилась?

— Идиотина, — процедила я сквозь зубы. — У меня Никита есть.

— А, этот твой святоша, — Демьян хмыкнул и окинул меня насмешливым взглядом. — Ну-ну. Счастливый мальчик. Интересно, он вообще знает, что с девушками делать надо?

— А ты, значит, знаешь? — выпалила я, и тут же пожалела.

Потому что Демьян наклонился ко мне. Резко и близко. Так близко, что я почувствовала запах — древесина, табак и что-то терпкое, импортный парфюм. Диор Саваж? Тот самый запах. Прямиком из сна.

— Знаю, — сказал он тихо, глядя мне в глаза. — Ещё как знаю, мелочь пузатая. Продемонстрировать?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Отвали, — выдавила я, но голос предательски дрогнул.

— Как скажешь, мелкая.

Он развернулся и ушёл, даже не взяв кофе. А я стояла, сжимая стаканчик так, что обжигала пальцы, и пыталась унять дрожь.

— О боже, — выдохнула Римма. — Он на тебя смотрел! Так смотрел! Сонька, он в тебя втюхался! Бли-и-ин! Ну почему не я?!

— Он просто прикалывается, — отрезала я. — Идём уже, опоздаем и получим пизды от Михал Федоровича.

— Ой, точно, не стоить злить старого маразматика!

Лекция тянулась бесконечно. Профессор Михаил Фёдорович бубнил про теорию коммуникации, а я сидела и смотрела в одну точку. Перед глазами стоял Демьян. Его глаза. Его запах. Его голос, когда он сказал: «

Продемонстрировать

«.

Я тряхнула головой. Нет! Это просто совпадение. У многих мужчин есть татуировки. Многие пахнут древесиной — может, у него одеколон такой. И голос... ну, голос мог просто показаться. Да, и вообще, черт его знает, почему моё воображение во сне нарисовало татуировки именно этого конченного уебана!

Но почему тогда сердце колотится как бешеное?

— Соня! — Римма ткнула меня локтем. — Ты чего, уснула? Лекция кончилась. Пошли!

Я очнулась. Аудитория пустела, профессор собирал бумаги и потирал кончик усов.

— Пойдём в столовую? — предложила Римма. — Я умираю с голоду.

— Окей, пошли.

В столовой было шумно. Мы взяли подносы с едой, которую есть было невозможно — рис с котлетой, похожей на подошву, — и уселись за столик у окна. Римма тут же включила режим «светская беседа»:

— А ты знаешь, что Греховный перевёлся к нам с какого-то спортивного вуза? Говорят, он был чуть ли не чемпионом по боям без правил. Заваливал противников с разным весом! Представляешь, какие у него мощные руки?

— Представляю, — буркнула я, и тут же покраснела, потому что действительно представила. Эти руки на моём теле.

— Ой, смотри, кто идёт! — Римма аж подпрыгнула.

Я обернулась. В дверях столовой стоял Никита. Милый, светлый Никитосик в своей неизменной рубашке с длинным рукавом. Он искал кого-то взглядом и, увидев меня, заулыбался.

— Сонечка! — он подошёл к нашему столику, чмокнул меня в щёку. — Я думал, ты на лекции. Решил зайти, проведать.

— Какая прелесть, — пропела Римма не без иронии. — Прямо рыцарь без страха и упрёка. Только коня не хватает.

Никита смутился. Он вообще часто смущался. Особенно в присутствии Риммы, которая вела себя прямо, как танк.

— Я, наверное, не вовремя? — спросил мой рыжеволосый ангел.

— Нормально, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней. — Садись. Будешь есть? Могу дать кекс, котлету не советую…

— Я не голоден. Я просто... соскучился, милая.

Римма закатила глаза и демонстративно уткнулась в телефон.

— Я вам не мешаю, голубки?

Мы поболтали о пустяках, сцепив ладони под обеденным столом. Никита рассказывал о семинарии, о том, как они изучают жития святых, как отец настоятель хвалил его за усердие. Я кивала, поддакивала, а сама думала о другом. О том, что когда Колокольников целовал меня в щёку, я ничего не почувствовала. Ни бабочек в животе, ни тепла. Только лёгкое раздражение от того, что он пришёл без предупреждения. И укол стыда… С чего бы это? Навряд ли Никита возвысится в своей приходской школе настолько, что начнет читать мои эротичные мысли… ему не стоит знать о моих снах. Я никогда ему об этом не расскажу.