История о том, как агенты Моссад посреди унылой аргентинской пустыни затолкали Адольфа Эйхмана в автомобиль, излагалась много раз, но нечасто с точными подробностями. Поговорка о том, что у победы много отцов, безусловно, применима, и к истории похищения Эйхмана. Величайшим из этих "отцов" был Симон Визенталь, но, как мы увидим, его роль в этой операции была крайне незначительной, и он не принимал непосредственного участия ни в успешном обнаружении Эйхмана, ни в его поимке. Наибольшая роль Визенталя заключалась в незаконном присвоении себе заслуг, что он делал с непристойной наглостью. Как это было в его обычае, рассказанная Визенталем история содержит столько искажений, преувеличений и лжи, что правда почти погребена под тяжестью его обмана. Версия Визенталя, безусловно, захватывающая, но не более захватывающая, чем реальная история. Полезно будет рассмотреть обе версии, поскольку история захвата Адольфа Эйхмана сыграла основополагающую роль в легенде о Визентале, легенде, которую он сам же и создал, а затем распространил благодаря СМИ, жаждавших героической истории одинокого еврея, противостоящего нацистам. Кратковременная работа Визенталя в качестве стендап-комика во время учёбы в Праге научила его давать аудитории то, чего она хочет, и в последующие годы, общаясь с прессой, он придерживался того же подхода.

Подлинная история захвата Эйхмана начинается с молодой пары, Клауса и Сильвии, которым было чуть больше двадцати лет, и которые стали встречаться в Буэнос-Айресе в середине 1956 года. По общему мнению, Сильвия была привлекательной, и хотя отношения, казалось, не были серьёзными, Клаус несколько раз побывал в её доме. Как и Клаус, Сильвия была немкой и жила с родителями в Аргентине с 1938 года. Её отец, Лотар Герман, как политический заключенный находился в концлагере Дахау с 1935 по 1936 год, и после освобождения и событий "Хрустальной ночи", Герман, наполовину еврей, решил, что нацистская Германия — не место для его семьи[1128]. В Буэнос-Айресе они, как и многие другие немцы, поселились в пригороде Оливос, и, чтобы вписаться в местное общество, семья не упоминала о своём еврейском происхождении. Во время своих визитов к Германам бойфренд Сильвии становился все более раскованным и вскоре стал открыто высказываться по болезненной для евреев теме. "Однажды, когда разговор зашёл о судьбе евреев во Второй мировой войне, — вспоминал Герман, — он сказал, что было бы лучше, если бы немцы закончили свою работу по истреблению". Клаус также с гордостью рассказывал о том, что его отец во время войны был офицером и выполнил свой "долг перед родиной". Однажды жена Германа поинтересовалась, почему немецкий акцент Клауса кажется смесью стольких разных диалектов. Клаус объяснил, что из-за того, что служба отца во время войны заставляла семью часто переезжать, его говор отражает эти перемещения[1129]. Отношения Клауса и Сильвии закончились либо из-за неприятия его взглядов, либо потому, что Германы переехали в город Коронель-Суарес, примерно в 300 милях к юго-западу от Буэнос-Айреса. В следующем году Герман услышал сообщение о суде во Франкфурте над нацистским военным преступником, во время которого упоминалось имя Адольфа Эйхмана как человека, сыгравшего важную роль в уничтожении евреев. Эта фамилия встревожила Германа, поскольку совпадала с фамилией бывшего парня Сильвии, антисемитски настроенного молодого Клауса, хваставшегося выполнением его отцом патриотического долга перед родиной. "Без колебаний, — вспоминал Герман, — я написал в прокуратуру Франкфурта, выразив свои подозрения"[1130].

Письмо Германа оказалось на столе у генерального прокурора Франкфурта, доктора Фрица Бауэра. К счастью для Германа, оно попало к человеку искренне заинтересованному в этом деле. Назначенный на эту должность годом ранее, Бауэр в 1933 году за активную социалистическую деятельность был арестован гестапо и заключен в тюрьму. В 1936 году он бежал в Копенгаген, а когда Дания подверглась вторжению, еврей Бауэр нашёл убежище в Швеции, где вместе с Вилли Брандтом основал газету Sozialistische Tribüne (Социалистическая трибуна). После войны Бауэр вернулся в Данию, где работал в редакции новостного журнала для немецких беженцев. Он не возвращался в Германию до 1949 года, когда был назначен директором окружного суда, а затем генеральным прокурором Брауншвейга[1131]. В 1956 году, 53-летний Бауэр принял должность прокурора во Франкфурте, где бескомпромиссное отношение к нацистским военным преступникам принесло ему множество недоброжелателей. Не запятнанный нацизмом, воинственный Бауэр стремился "навести порядок" и разоблачал "оправдание по приказу начальства", к которому прибегали многие нацисты низкого ранга: "Нет никаких сомнений, по крайней мере, ни для меня, ни для прокуроров Федеративной Республики, что существует длинный список людей, которые действовали не только по приказу, но и из искренней убежденности в правильности своих действий"[1132]. Личная привлекательность Бауэра подкрепляла твердость его убеждений. Коренастый, с широким лицом, твёрдым взглядом сквозь толстые очки в чёрной оправе, прокурор обладал чертами некогда великого боксера.

Бауэр написал Герману письмо, требуя дополнительной информации, особенно адреса человека, который мог быть Эйхманом. Прокурор, возможно, не знал, что Герман был не самым подходящим человеком для проведения расследования. Он не был стеснён в средствах, но был почти слепым, что стало результатом избиений во время заключения в Дахау. Однако Герман был полон решимости и в сопровождении Сильвии вернулся в Буэнос-Айрес. Поскольку Клаус никогда не говорил ей точно, где он живёт, Сильвии пришлось прибегнуть к расспросам в окрестностях Оливоса, и в конце концов она получила адрес: улица Чакабуко, 4261. Одним воскресным днём она отправилась к бунгало и постучала в дверь. В окно выглянул мужчина, взглянул на неё и скрылся. Примерно через минуту дверь открыла крупная женщина средних лет, держа на руках маленького мальчика. Сильвия представилась, сказав, что она коллега Клауса и хотела бы узнать, дома ли он. Женщиной оказалась Вера, жена Эйхмана, и она сказала, что Клауса нет дома, но пригласила фрейлейн Герман выпить кофе и съесть кусочек пирога. Сильвия согласилась, и вскоре к ним присоединился сам Эйхман. Он слегка кивнул ей, и Сильвия встала и протянула ему руку, которую он взял и сказал: "Рад знакомству, юная леди"[1133].

Инстинктивно Сильвия спросила мужчину, не он ли отец Клауса. Вопрос, конечно, был совершенно естественным в данных обстоятельствах, но Эйхман сразу замкнулся. Он помолчал, а затем нехотя сказал: "Нет, я его дядя". После нескольких минут непринужденной беседы, к ним присоединился и Клаус, удивленный появлением Сильвии. "Кто дал тебе мой адрес? — потребовал он. — И разрешил тебе навестить меня без приглашения?" Сильвия извинилась и сказала Клаусу, что адрес ей дал один их общий друг, и она просто хотела узнать, как у него дела. "Я что-то сделала не так?" — спросила она. Отец Клауса быстро ответил ей, что она, безусловно, ничего предосудительного не сделала, и велел жене приготовить обещанную чашку кофе. Однако смущенный Клаус жестом показал Сильвии, что ей пора идти, и Эйхман проводил её и Клауса до входной двери[1134]. Затем Клаус сказал своему "дяде", что проводит Сильвию до автобуса, но Эйхман сказал, что было бы ещё более по-джентльменски, если бы Клаус проводил Сильвию до дома. Ответ Клауса предопределил судьбу Эйхмана. "Спасибо, отец, — сказал он. — Я позабочусь о Сильвии и прослежу, чтобы она добралась домой".