К следующему году Эйхман решил, что его семье будет безопасно к нему присоединиться. Он связался со своей женой через то, что он называл "организацией", и позже в том же году "нацистская штаб-квартира" в Буэнос-Айресе договорилась о том, чтобы его жене оплатили проезд в Южную Америку[1113]. Такие тайные организации почти наверняка представляли собой смесь сети Фульднера и CAPRI. В Альтаусзе Вера Эйхман сама всё организовала и сказала своим сыновьям Клаусу, Хорсту и Дитеру, что они поедут в Аргентину навестить своего "дядю Риккардо", у которого имелся большой белый конь. Фрау Эйхман затем подала заявление и получила немецкий паспорт на свою девичью фамилию, хотя мальчики должны были путешествовать под фамилией Эйхман. В Вене она получила визу в аргентинском консульстве, и в июне 1952 года семья поездом добралась через перевал Бреннер до Генуи, где села на пароход Salto[1114]. В следующем месяце все благополучно прибыли в Буэнос-Айрес, где, по словам Клауса Эйхмана, "на пристани их ждало несколько джентльменов", которые "были очень к нам добры"[1115]. "Воссоединение было радостным, — писал Эйхман. — Но даже теперь мне приходилось жить ненастоящей жизнью. Я не мог быть отцом своих сыновей и мне приходилось быть "дядей Риккардо""[1116]. Вера Эйхман также вспоминала момент, когда после пятилетней разлуки она впервые увидела своего мужа. "Там стоял Адольф, — писала она. — Он выглядел постаревшим, а я плакала от радости"[1117]. После нескольких дней проведённых в Буэнос-Айресе Эйхман отвёз свою семью в Гранерос, где жизнь казалась относительно идиллической. Дети исследовали окрестности и учились ездить верхом, и вскоре Эйхман признался, что на самом деле он их отец. Однако они обнаружили, что он был таким же строгим, как и в тот день, когда в мае 1945 года оставил их в Альтаусзе. "Наш отец был очень строг, — позже сказал Клаус Эйхман, — всё должно было быть именно так как он сказал". Эйхман учил своих сыновей испанскому языку самым строгим образом, настаивая на том, чтобы они, "ни больше, ни меньше", выучивали сто слов в день[1118].
Как и в случае с Францем Штанглем и Йозефом Менгеле, новая спокойная жизнь Адольфа Эйхмана оказалась недолгой. В начале 1953 года гидроэлектростанция обанкротилась, как и многие другие предприятия в Аргентине. В апреле Эйхман перевёз свою семью в Буэнос-Айрес, где они сняли в районе Оливос бунгало по адресу: улица Чакабуко, 4261. Дом, в котором семья прожила следующие шесть лет, был скромным, а район — неопрятным. Хотя Йозеф Менгеле жил всего в нескольких кварталах от них, район Оливос был гораздо более благополучным. В социальном плане разрыв между двумя беглецами был ещё больше: утончённый Менгеле жил в мире, считавшимся почти светским обществом, в то время как Эйхман, с его гораздо более скромным происхождением, всегда являлся представителем низшего слоя среднего класса, "служащим". Однако эти двое действительно несколько раз встречались в немецком ресторане "ABC" по адресу Калле Лавалле, 545, в центре Буэнос-Айреса. По общему мнению, они не были близки, и Менгеле обнаружил, что Эйхман излучает ауру страха, и почувствовал, что тот психологически сломлен[1119]. Со своей стороны, Эйхман позже признал, что встречался с Менгеле "один или два раза", но утверждал, что "не хотел общаться с такими людьми, потому что это было для меня вредно"[1120]. Ресторан "ABC" существует до сих пор, и трудно представить, что эти два самых известных военных преступника могли невинно наслаждаться кофе в его традиционном немецком интерьере. Случайная встреча стала бы большим успехом для любого охотника за нацистами, но, как мы увидим, в Аргентине на протяжении большей части 1950-х годов охотников за нацистами просто не было. Заманчиво — хотя, возможно, и легкомысленно — представить, что охотнику за нацистами достаточно было провести несколько раз посетить "АВС", чтобы собрать лучшие трофеи "Четвертого рейха". По слухам, даже Мартин Борман работал в этом ресторане барменом[1121]. Если бы "АВС", как итальянская траттория, развешивал на стенах черно-белые фотографии своих самых именитых клиентов, его интерьер ресторана напоминал бы галерею нацистских преступников.
В течение второй половины 1950-х годов Эйхману было трудно найти постоянную работу. Он открыл прачечную, но она обанкротилась, как и магазин тканей, оставив его без капитала. Вновь ему пришлось обратился к фермерству, и несколько лет он занимался разведением ангорских кроликов, пока и опять не разорился. В марте 1959 года он нанялся механиком на завод "Mercedes-Benz" на самом севере Буэнос-Айреса[1122]. Одним из немногих ярких моментов в жизни Эйхмана стало рождение в 1953 году его четвёртого сына, Рикардо. "Для меня это значило больше, чем просто радость отцовства, — восторженно писал Эйхман. — Это был символ свободной жизни, торжествующей над силами, стремившимися меня уничтожить". Однако этот радостный символ был омрачен тем фактом, что юного Рикардо пришлось зарегистрировать под девичьей фамилией его матери — Либл. "Мне было больно это делать, — писал Эйхман, — но нельзя позволять сентиментальности мешать осторожности и эффективности"[1123]. Ещё одним ярким событием стал переезд Эйхмана в начале 1960 года в дом, который вскоре станет знаменитым: улица Гарибальди, 14. Дом представлял собой не более чем уродливый и заброшенный одноэтажный блок без водопровода и электричества, построенный Эйхманом в 1958 году с помощью сыновей на участке, обошедшимся ему в 65.000 песо (800 долларов)[1124]. Расположенная недалеко от оживлённой трассы 202 в северном районе Сан-Фернандо, улица Гарибальди представляла собой не более чем грунтовую дорогу посреди болотистой местности, но для Эйхмана она стала новым началом.
Имея собственную недвижимость и работу в "Mercedes", 53-летний Эйхман снова стал чувствовать себя в безопасности. Как и многие другие низкооплачиваемые работники, "Архитектор Холокоста" ездил на работу на автобусе № 203. Одним из признаков его чувства безопасности было то, что он придерживался строгого распорядка дня. Каждый вечер в 19:40 он возвращался домой, выйдя из автобуса возле небольшого киоска на трассе 202 и пройдя пешком 100 метров до дома[1125]. Прежде чем войти в дом, он осматривал свой огород, для чего часто использовал фонарик, когда начинало темнеть. Затем он обходил дом и присоединялся к семье за ужином[1126].
Вечер среды, 11 мая 1960 года, поначалу не был для Эйхмана чем-то необычным. Он сел на автобус чуть позже, но это не было чем-то исключительным. Выйдя из автобуса № 203, Эйхман и продавец сигарет в киоске обменялись привычными дружескими кивками, после чего он неспешно направился по шоссе № 202 к перекрестку с улицей Гарибальди. Хотя еще не похолодало, Эйхман чувствовал приближение зимы, а полная луна освещала ему путь домой. Свернув налево на свою улицу и оказавшись всего в 30 метрах от своего сада, Эйхман заметил припаркованный примерно в 20 метрах от его дома автомобиль "Buick". Капот был открыт, и несколько мужчин, казалось, занимаются двигателем. Когда Эйхман подошел ближе, мужчины, похоже, добились некоторого успеха, так как двигатель внезапно заработал. Он подошёл к машине, и, хотя ему и было любопытно, он не заподозрил ничего подозрительного. Один из мужчин повернулся к нему и на довольно плохом испанском произнёс: "Un momentito, señor" ("Минутку, сеньор"). Эйхман замер, словно завороженный. Через долю секунды мужчина схватил его за руки. Эйхман инстинктивно отступил назад, из-за чего оба скатились в канаву. Во время борьбы Эйхман подумал, что на него напали бандиты. С него слетели очки, и хотя он хотел закричать, это было невозможно, потому что его вставные зубы выскочили застряли в горле. Вскоре он почувствовал, как его схватили другие руки, а на голову надели мешок из плотной ткани. Затем Эйхмана затолкали на заднее сиденье "Buick", и автомобиль с рёвом рванул с места. Через несколько секунд он получил первый в своей жизни приказ от еврея: "Не двигайся, и никто тебя не обидит. Если будешь сопротивляться, тебя застрелят!" Лежа в машине и распознав немецко-еврейский акцент мужчины, Эйхман понял, что его похитители — не обычные бандиты. Мужчина продолжал задавать ему вопросы, но он был слишком потрясен, чтобы ответить. "Вы меня слышите? — спрашивал голос, сначала по-немецки, а затем по-испански. — Вы меня понимаете?" Наконец, Эйхман ответил по-немецки: "Ich habe bereits mein Schicksal angenommen" ("Я уже смирился со своей судьбой")[1127].
