— В кафе, вечером? — продолжает он, как будто мы и до этого каждый день виделись и общались. И сейчас главное — уточнить место.

Я горько усмехаюсь. Кафе. Будто мы парочка, которая может сидеть за столиком и делать вид, что всё в порядке. То ли я за это время изменилась сильно, то ли он продолжает играть глупого.

— Нет, — резко. — Только возле универа. У меня пары, времени нет, — отрезаю все пути к его плану. Пусть приходит туда, где мне удобно.

Я слышу, как он выдыхает. Секунда тишины. Взвешивает всё. А мне вообще всё равно. Может, даже отказаться.

— Понял, — отвечает. Но я ясно чувствую — он тоже понимает, что я ничего не хочу с ним. Не хочу видеть. Не хочу слышать. Но выбора у меня всё равно нет. Придётся пересилить себя.

Благо, нам надо на пары, и Алена не успевает засыпать меня миллионами вопросов. А после первой же пары уходит из универа. Свидание до рассвета лишило сил, и на первой же лекции она начала засыпать. Что ж, когда-то и я во имя любви забивала на учёбу.

К обеду его машина уже стоит у выхода. Синяя, блестящая, слишком заметная. Этот пафос, деньги — всё в его стиле. Я делаю шаг, потом ещё, и вдруг замечаю, как опускается его стекло.

— Садись, — коротко.

— Нет. — Я даже не думаю, просто выпаливаю. — Я не поеду с тобой.

Меньше всего мне хочется быть с ним в закрытом пространстве. Хватило вчера аромата — до сих пор тошно.

Он поворачивает голову, смотрит прямо в глаза.

— Настя, — голос твёрдый, стальной. — Здесь люди. Камеры. Ты хочешь, чтобы завтра это фото оказалось везде?

Я замираю. Его аргумент бьёт прямо в сердце. Я уже знаю, что могут сделать из одного кадра. И знаю, что завтра на всех этих пабликах окажусь снова я. Снова мы. А мне это не надо.

Сжимаю губы. И всё-таки открываю дверь. Хочешь, не хочешь, а придётся потерпеть.

Парк встречает тишиной. Тень от деревьев, редкие прохожие и ни одного знакомого лица. Я сижу, руки сцеплены так, что пальцы белеют. Назар молчит. Тянет паузу, будто специально.

— Слушай, — начинает наконец. — У меня жопа. Большая жопа. Та статья... Ты видела её?

— Угу.

— Так вот, она слишком провокационная. На кону стоят большие деньги и моя личная репутация. Но есть выход. Единственный выход, чтобы ни тебя, ни меня не трогали.

Он смотрит на меня. Глаза тёмные, уставшие, но всё такие же, что я когда-то любила до боли.

— Ты должна согласиться стать моей невестой, — добивает.

Я, если честно, много думала. Придумывала разные варианты. Где пишу опровержение. Или даю интервью, чтобы убедить всех, что это неправда. Но такой вариант... Мне бы даже пьяной такое в голову не пришло.

Я моргаю. А потом… взрываюсь смехом. Настоящим, громким, истеричным. Невеста? Он? Я? Да он тронулся по всем фронтам.

— Назар… — я вытираю слезу от смеха. — Ты серьёзно?

— Да. — Он даже не дёргается. — Это единственный вариант. Скажем, что мы обычная пара. Произошла ссора, вспышка. Всё как у обычных людей.

И тут он произносит то, что ломает меня снова.

— Я заплачу. Сколько скажешь. Больше не будешь работать...

Смех рвётся снова, но уже другой. Горький. Обидный. С каждой секундой всё внутри меня выворачивает.

— Ты… — голос дрожит, и я не знаю, то ли кричу, то ли плачу. — Ты до сих пор считаешь меня продажной? Той самой, что готова на всё за деньги?

— Это всего на месяц и...

Он открывает рот, будто хочет что-то ещё сказать, но я не даю.

— Скажу прямо: я никогда на это не соглашусь. Ни за какие деньги. Ни за что на свете. Ты мне противен.

Мои слова звучат как пощёчина. Внутри всё колотится, сердце рвётся, дыхание сбивается. Но я не отвожу глаз. Он должен увидеть. Он должен понять, как глубоко меня задел.

— Назар, — голос мой уже тише, но твёрже. — Ты сам похоронил всё, что было. И я не стану твоим прикрытием. Никогда.

На секунду повисает тишина. Было бы правильно, наверное, поговорить спокойно. Спросить, какие есть ещё варианты. Дать понять, что я заинтересована в том, чтобы меня не трогали и не связывали мою жизнь с его. Что, наоборот, хочу, чтобы думали, будто мы чужие. Но вместо этого я ухожу.

Захлопываю дверь так, что металл дрожит. И всё равно этого мало. Хочется ударить сильнее, сломать, оставить вмятину — такую же, как он только что оставил во мне.

Меня буквально сразу накрывает.

Грудь горит, внутри пустота, но с глаз не льются слёзы. Нет. Я больше не плачу из-за него.

Он снова смог. Снова ранил. Ему это так легко даётся. Сначала растоптал меня в тот день, потом выкинул, облил грязью. А теперь… теперь у него хватает наглости просить, чтобы я притворялась его невестой.

Невестой!

Да он тронулся умом. Ему точно выбили последние мозги на ринге. Или он тупо издевается. Другого объяснения нет.

Я разворачиваюсь и иду к остановке. Быстро, так, чтобы он даже силуэта моего не увидел. Спина прямая, шаг твёрдый. Только внутри всё хрустит. Каждый вдох даётся болью.

В автобусе тесно. Люди прижимаются друг к другу, пахнет чужими духами и уставшими телами. Я утыкаюсь в окно, делаю вид, что смотрю на улицу. На самом деле — не вижу ничего. В голове только его глаза. Холодные, наглые. И его голос:

«Я заплачу. Сколько скажешь».

Снова деньги. Снова продажная.

Я сжимаю зубы, чтобы не завыть от боли. Чёрт, как же тяжело дышать.

И тут телефон вибрирует.

Мама.

Обычно в это время у них дневной сон. Потому она звонит позже, после того как Маша проснулась.

— Алло? — голос хриплый, но я стараюсь, чтобы был ровным. Внутри ещё не поутихло после встречи с бывшим.

В ответ — всхлипы. Настоящие, отчаянные. Я замираю.

— Ма? Что случилось?

Она пытается что-то сказать. Слова сбиваются, прерываются рыданиями. Я напрягаюсь до предела, сердце уходит в пятки.

— Говори! — уже почти кричу.

И вдруг два слова. Всего два. Но они рвут меня пополам.

— Маша… в больнице…

Мир рушится. Автобус исчезает, люди растворяются. Я больше ничего не слышу. Я подскакиваю с места.

— Водитель, остановите! — мой крик срывает горло.

Автобус тормозит где-то на перекрёстке. Я выскакиваю на ходу, едва не падаю, но подхватываю себя и тут же машу рукой такси.

Телефон всё ещё у уха.

— Мама! Что с Машей?! — я ору, захлёбываясь слезами. — Что случилось?!

— Ей… — мама рыдает. — Ей плохо стало, Настя. Она задышала… закашлялась… я вызвала скорую… её сразу увезли. Врачи говорят — сердце. Сердечко, Настя…

Я теряю дыхание. Воздух застревает где-то в горле, и на секунду кажется — я сама умру.

Маша. Моя девочка. Моя кроха, которой ещё и двух лет нет. Я представляю, как она лежит там, в белой палате, с проводами и трубками. А я здесь, в этой грёбаной машине. И ничем не могу помочь.

— На вокзал! — срываюсь на таксиста. — Быстро, умоляю!

Слёзы текут сами, я уже не вытираю их. Ничего больше не имеет значения. Ни Назар, ни его просьбы, ни его деньги. Ничего.

Есть только Маша.

Моя дочь.

Моя жизнь.

Я плохо помню дорогу. Всё слилось в один кошмарный сон: такси, шум вокзала, поезд, ещё одна машина. В голове только один образ — крошечное личико моей дочки, искажённое болью.

Когда мы въезжали во двор больницы, я почти не дышала. Всё тело сжалось, будто готовилось к удару. И он настиг, когда я ворвалась в палату.

Маша… моя малышка…

Она лежала на огромной, по сравнению с ней, кровати. Маленькие ручки прикреплены к капельницам, крошечное тело опутано проводами. На лице кислородная маска, почти закрывающая её щёчки. Рядом мониторы, мигающие лампочки, цифры.

Меня словно ножом полоснули по сердцу. Страшнее картины я в жизни не видала. В этот момент понимаешь, что до этого ты никогда не страдала так, как сейчас. Нет ничего страшнее...

— Машенька… — голос сорвался, стал шёпотом.

Она не открыла глаза. Только грудь тяжело вздымалась, неровно, с паузами.