Телекинез. Мог поднять камень весом в три-четыре килограмма. Мог удерживать его в воздухе пятнадцать секунд. Мог двигать — но не быстро. Швырнуть камень телекинезом с убойной скоростью — не получалось. Эфир «проскальзывал», терял сцепление с объектом.

Сенсорика. Вот здесь — прогресс. Он мог чувствовать живых существ в радиусе ста метров. Двухсот — если сосредоточиться. Люди, животные, даже крупные насекомые — точки тепла на мысленной карте. Птица на ветке. Лиса в кустах.

Мать, идущая к колодцу. Это работало почти без усилий — как слух, только глубже.

Но всего этого было мало. Он чувствовал: его потенциал — огромен. А реализация — жалкая. Как спортивный автомобиль, на котором ездят по просёлочной дороге, на первой передаче, с ручником.

Ему не хватало техники.

Книга Хэллы дала теорию — имена, понятия, общую картину. Но не дала методику. Не объяснила, как формировать заклинание. Как структурировать Эфир. Как управлять потоком. Это было всё равно что дать человеку учебник по физике — но без задачника. Красиво, познавательно, бесполезно.

Он пробовал сам. Экспериментировал. Выстраивал гипотезы, проверял, отбрасывал. Научный метод — единственное оружие, которое у него было.

Иногда срабатывало. Чаще — нет.

Ему нужен был учитель.

Но где взять учителя — мальчику, который скрывает свой дар от всего мира?

Июнь. Жара. Лес гудел от насекомых и птичьего крика.

Эран сидел на своей поляне — той самой, в полукилометре от деревни, — и тренировал контроль. Десять камешков висели в воздухе перед ним, медленно вращаясь. Он пытался заставить их двигаться по заданным траекториям — не хаотично, а каждый по своей орбите, как планеты. Три получалось. Остальные семь — дёргались, сталкивались, падали.

Он стиснул зубы. Сосредоточился. Четвёртый камень встал на орбиту. Пятый…

Стоп.

Сенсорика — сработала раньше, чем он осознал. Точка на мысленной карте.

Человек. В пятидесяти метрах. Неподвижный. Стоит. Смотрит.

Камни попадали на землю.

Эран вскочил. Развернулся. Сердце — в горле. Руки — мокрые.

На краю поляны, между двумя старыми дубами, стоял человек.

Старик.

Худой — нет, высушенный. Как вяленое мясо. Кожа — тёмная от солнца, обтягивающая кости. Волосы — длинные, седые, спутанные. Одежда — лохмотья: что-то, что когда-то было рубахой, что-то, что когда-то было штанами, и что-то, что никогда ничем не было — просто тряпка, обмотанная вокруг пояса.

Но глаза.

Глаза — яркие. Пронзительно-зелёные. Живые. Молодые — нелепо, невозможно молодые на этом старом лице. Глаза, которые видели.

Эран отступил на шаг. Рука — за спиной — рефлекторно начала собирать Эфир.

Огонь. Маленький, спрятанный в кулаке. На всякий случай.

— Тридцать лет живу в этом лесу, — сказал старик.

Голос — хриплый, надтреснутый, как рассохшееся дерево. Но без враждебности.

Без угрозы. С чем-то, похожим на удивление.

— Тридцать лет. Впервые вижу ребёнка, который крутит камни в воздухе.

Тишина. Птицы замолкли. Или это Эран оглох — от страха, от адреналина.

Он быстро просчитывал варианты. Бежать — можно. Отрицать — бессмысленно, старик видел. Атаковать — абсурд. Врать — «это не то, что вы думаете» — кому?

Человеку, который только что описал то, что видел?

— Кто вы? — спросил Эран. Голос — ровный. Детский, но ровный.

Старик сделал шаг вперёд. Второй. Третий. Вышел из тени деревьев на поляну.

Солнечный свет упал на его лицо — и Эран увидел: шрам. Длинный, белый, от левого виска до подбородка. Старый — давно заживший.

— Меня зовут Грэм, — сказал старик. — Я живу в хижине за Оленьим ручьём.

Иногда ваши деревенские видят меня — думают, сумасшедший отшельник.

Может, правы.

Он остановился в пяти шагах от Эрана. Посмотрел на камешки, рассыпанные по земле. Потом — на мальчика. На его руку — ту, что за спиной, со спрятанным огоньком.

— Можешь потушить, — сказал Грэм. — Я не враг.

Эран вздрогнул. Потушил. Вытащил руку из-за спины. Пальцы дымились — едва заметно.

— Вы почувствовали, — сказал Эран.

Не вопрос. Утверждение. Если старик знал, что за спиной — огонь, значит, он чувствовал Эфир.

Грэм кивнул.

— Последние три недели. Возмущения Эфира в лесу. Слабые, но регулярные. Я думал — зверь. Магический зверь — они водятся в глухих чащах, иногда забредают. Пошёл проверить. Нашёл мальчика с камешками.

Пауза.

— Ты — из Тальмы?

— Да.

— Сын?..

— Тэрна.

— Крестьянин. — Грэм произнёс это без презрения. Просто — констатация. —

Сколько тебе?

— Восемь.

Грэм присел на поваленный ствол. Движение — плавное, неожиданно лёгкое для старика. Он двигался как человек, привыкший к своему телу. Как человек, который много лет делал вещи, требующие точности.

— Покажи, — сказал он.

— Что?

— Что умеешь. Всё, что умеешь.

Эран стоял, не двигаясь. Мысли — как пчёлы в голове. Жужжали, сталкивались, не складывались в план. Довериться? Незнакомцу? Человеку, которого он видит впервые?

Но.

Этот человек чувствовал Эфир. Знал, что такое «магический зверь». Знал, что огонь — за спиной. Три недели отслеживал возмущения Эфира в лесу — значит, его сенсорика работает на уровне, который Эрану и не снился.

Маг. Этот старик — маг.

И он — один. В лесу. Тридцать лет. Скрывается.

Бывший маг. Беглый маг.

Эран посмотрел ему в глаза. Зелёные. Яркие. Ждущие.

И показал.

Пятнадцать минут. Он показал всё: огонь, лёд, ветер, землю, телекинез, сенсорику. Показал Арканум — чистый Эфир, дрожащий над ладонью, и конвертацию: из чистого — в пламя, из пламени — в лёд, из льда — в ветер.

Показал карту каналов — описал словами, как чувствует их, как направляет поток.

Грэм сидел неподвижно. Молча. Ни один мускул на лице не дрогнул.

Когда Эран закончил — потный, тяжело дышащий, с гудящими от усталости каналами, — старик молчал ещё минуту. Длинную, тяжёлую минуту.

Потом сказал:

— Одна стихия — норма. Две — редкость. Раз в поколение. Три — раз в столетие.

Четыре…

Он замолчал. Сглотнул. Его руки — Эран заметил — дрожали. Мелко, почти незаметно.

— Четыре стихии и чистый Арканум. У восьмилетнего мальчика. Самоучки.

Он поднял глаза на Эрана.

— Я двадцать пять лет служил в Ордене Башен. Видел сотни учеников. Десятки Адептов. Нескольких Мастеров. Одного Архимага. Ни у кого — ни у кого — я не видел того, что ты только что показал.

Пауза.

— Ты либо величайший дар поколения. Либо аномалия, которая не должна существовать.

Эран стоял, сжав кулаки. Ветер шевелил волосы. Птицы вернулись — чирикали, не подозревая о разговоре, который менял всё.

— Вы были в Ордене, — сказал Эран. Снова — не вопрос. Утверждение.

— Был. Адепт. Двадцать пять лет.

— И ушли.

— Ушёл.

— Почему?

— Длинная история. Не сейчас.

Грэм встал. Подошёл ближе. Остановился — в двух шагах. Пах он — соответственно: дымом, потом, лесом, старостью. Но его глаза — его невозможные, зелёные, молодые глаза — смотрели так, как никто никогда не смотрел на Эрана. Ни в этой жизни. Ни в прошлой.

С уважением. С тревогой. С надеждой.

— Тебя проверяли? — спросил Грэм. — Искатель?

— Да. В три года. Я спрятался. Он ничего не нашёл.

Грэм моргнул.

— Ты спрятал ауру. В три года. Инстинктивно.

— Да.

Старик закрыл глаза. Открыл. Покачал головой — медленно, как маятник.

— Дважды аномалия.

Тишина.

— Тебе нужен учитель, — сказал Грэм. Не спрашивал — констатировал. — Ты делаешь вещи, которые работают. Но делаешь их неправильно. Ты жжёшь Эфир как дрова — без формы, без структуры, без дисциплины. Ты тратишь втрое больше энергии, чем нужно, на каждое действие. Твои каналы — в напряжении, потому что ты не умеешь их расслаблять. Ещё год такой практики — и ты повредишь их.

Эран похолодел. Повредить каналы. Он даже не думал, что это возможно. Он тренировался на интуиции — и интуиция, оказывается, вела его к краю обрыва.